Коматозная Настя - Новый взгляд на сериал Бедная Настя
  Секретные материалы по делу Коматозная Настя Коматозная Настя Герои Бедной Насти в комиксах ДАННЫЕ, ПОЛУЧЕННЫЕ В ХОДЕ НАБЛЮДЕНИЯ ЗА ПРЕСТУПНОЙ ГРУППИРОВКОЙ. Можно говорить, если есть, что сказать
 
Сказки печальных фей
С высоты птичьего полета. Hellza

"Человек может понять свою суть,
лишь дойдя до последней черты" (с)

1.

Она была собой, и, в то же время кем-то другим. Она была длинноногой темноволосой блондинкой невысокого роста, по крайней мере, такой ее видели люди. Такого быть не может? А почему нет? Такой сотворил ее создатель, пути которого, также как и пути Господни, неисповедимы. Кто был ее создатель - не знала даже она. Что он думал - тем более. Своя то душа - потемки, а уж чужая - тем паче.
Как ее звали и кем она была? Звали ее так, как сама она считала, что ее зовут. А считала она, что ее зовут Анной. Для кого-то она была никем, для кого-то - всем, и так случилось, что однажды она оказалась в гостях у одной женщины, жилище которой все считали хижиной, хотя оно могло оказаться чем угодно, ведь в действительности все совершенно иначе, чем на самом деле. Женщины, которую все считали ведьмой Сычихой. Кем считала себя сама Сычиха - осталось за бортом для тех, кто наивно полагал, что вообще имеет хоть какое-то моральное право что-либо в этом мире считать.
- Разве ты существуешь для этого места и времени? - помешивая пухлую колоду карт, спросила Сычиха ту, которая считала себя Анной. В тот момент ей случайно выпала десятка бубен, или же ключ, что она - та, которую считали ведьмой, приняла за знак, поэтому и решила испытать ту, которая считала себя Анной.
Та, которая считала себя Анной, только рассмеялась в ответ.
- А какая, собственно разница? Неужели ты хоть когда-нибудь сможешь сожалеть вчера о том, что сделала завтра?
- Ну, интересная мысль… хорошо, что ты это понимаешь… но вот не пустые ли это слова, - пробормотала ведьма и снова начала мешать свои карты. Луна, десятка черви, оказалась под шестеркой пик, башней, на которую как-то слишком тяжело легла семерка бубен, совы; она лишь покачала головой, долго рассматривая комбинацию, - что ж, попробуем….
Сычиха щелкнула пальцами и раздался типичный восточный бит, сопровождаемый томными модуляциями каких-то неимоверных дудок и струнных. Анна оказалась полуголой перед большой толпой посреди старинной улицы какого-то древнеазиатского городка, где еще только-только зарождались понятия о цивилизации.
- Танцуй! - приказал голос ей, но Анна испугалась и убежала в какой-то другой проулок, где растворилась в темноте дырявых навесов, с горем пополам выполнявших свою функцию тентов от солнца.
Раздался еще один щелчок и та, которая считала себя Анной, нашла себя уже где-то в мрачном Средневековье в том же восточном костюме. Квартала через два от нее полыхали костры, на которых жгли людей. Умерших от чумы, погибших на поле битвы или еретиков - ей было некогда разбираться.
Тот же голос вновь приказал ей:
- Танцуй!
Но она лишь закрыла в страхе лицо руками и понеслась куда-то со скоростью ветра. Преодолев те два несчастных квартала, отделявших ее от костров, она случайно попала в огонь и пропала в нем, после чего в третий раз раздался щелчок.
На ту, которая считала себя Анной, были устремлены сотни и тысячи ярких лучей всех цветов радуги, которые она не могла представить себе ранее даже в воображении. Они висели на белых и черных веревках, которые змеиными клобуками были повсюду: под потолком, на стенах и на полу, мешая ей передвигаться. Какие-то золотые светлячки заполнили воздух, тяжелый и густой, снизу из-под чего-то шел пар, пахло краской, новым металлом и пивом.
-Танцуй же! - услышала она, но снова не смогла шевельнуть даже пальцем и провалилась в какую-то бездну, сомлев от странной усталости, в одночасье навалившейся на нее.
Еще один щелчок вывел ее из этого транса, и она оказалась одна на бескрайних белёсых просторах, увешанных кривыми зеркалами. Посередине всего этого расположились гигантские песочные часы, в которые и упала Анна. Воздуха было совсем мало, а стекло отчего-то очень сильно давило на нее. Та, которая считала себя Анной, испугалась, что задохнется.
- Ты будешь танцевать или нет? - вновь спросил ее тот же голос
Анна молчала. Она боялась тех сотен тысяч своих ипостасей, испуганно и, в то же время, злобно, а иногда и жалобно смотревших на нее из всех зеркал. Песок быстро заполнял нижнюю чашку, и уже дошел девушке до пояса. Ей задали предпоследний, уже чисто риторический вопрос:
- Значит, не будешь?
- Я свободна делать все, что я хочу делать, - хотела подумать та, которая считала себя Анной, но она не могла даже думать. Она боялась думать. Страх сковал ее от головы до пяток, опутал своими ядовитыми сетями и поработил волю вовеки.
- Имей совесть все-таки, а? - снова заговорил голос, теперь уже какой-то гнусавый.
- Совесть… хм….Сычиха, ты никогда не была ханжой, - ответил кто-то из белого мрака вместо Анны. Странно, но мрак на этих бескрайних просторах был именно белого цвета, цвета пустоты и небытия. Как белая простыня, только что вытащенная из стиральной машинки. Как халат медика, стоящего возле койки смертельно больного пациента. Как предрассветное марево над болотной трясиной Костромских лесов.
- Что за Сычиха? Нет тут таких, - раздался еще чей-то голос.
- Да? А кто есть? Кто-нибудь же есть вместо нее? - снова кто-то гнусавил.
- А тебе какой дело? - донеслось в ответ.
Анна поднесла руки к вискам и зажала свои уши крепко-крепко.
- Совесть - это, не знаю, как сказать…. Это нечто вроде искренности твоего желания быть самой собой и прислушиваться к тому, что тебе лично хочется делать. И ничего более, не путайте с чувством долга, господа, - сказал кто-то вместо той, которая считала себя Анной, но она даже не услышала, потому что оглушила саму себя, испугавшись собственного отражения. Нескольких отражений. Нескольких тысяч отражений, и не более того.
- Ха, а ты кто, чтобы это говорить? - снова спросил главный голос.
- Я? Да никто, собственно говоря.
Внезапно в новоявленном театре абсурда образовалась затяжная пауза. Вполне возможно, что она была сценической, а может и риторической или эпической.
- Тогда что ты тут делаешь?
- Ничего. А в чем дело?
- Ладно, теперь уже не важно, господин Никто_собственно_говоря.
- А, может я госпожа? - гнусавый явно поставил главного в тупик.
- Слушай, уйди с глаз моих! - рассердился он.
Снова пауза повисла, звеня упругим зеркальным стеклом.
- А ты что, видишь меня? Ну и каким же образом?
Раздался легкий шелест металических листов и где-то в отдалении скрипнул дверной засов. В другом мире кто-то со всего размаху шибанул об пол груду тарелок из китайского фарфора.
- А это кто? - вопрос главного голоса был направлен на песочные часы и на девушку, заключенную в них, которая, зачем-то истерично зажав уши, жадно глотала жалкие остатки кислорода, которого и так-то в воздухе всего шестнадцать процентов.
- Это? Теперь уже никто. Она отказалась от себя. Добровольно. Правда.
- Да? А зачем тогда она здесь? - спросил главный голос, в тембр которого уже начала просачиваться скука.
- Это мы сейчас уладим, - встал на путь исправления гнусавый и растворился где-то в самых глубинах марева.
Часы раскололись. Анна оказалась свободна. Она все еще боялась разжать пальцы и освободить свои уши. Чего именно она боялась - она сама толком не знала.
- Эх, люди вы человеки! - вздохнул голос, - какие же из вас индивиды, если вы сами себя теряете и потом оказываетесь не в состоянии найти, более того, не знаете кто вы? А главное, не пойму, почему у вас есть силы на что угодно, на осуществление любых, даже самых бредовых идей, кроме как на то, чтобы побороть свои страхи? Видимо, вы просто не можете прекратить бояться перестать чего-либо опасаться.…
Та, которая считала себя Анной, все также молчала, заткнув уши, и, в результате, так ничего и не услышала.
- Так ты кто? - в последний раз спросили ее.
- Я? Я…. Я не знаю точно, но я…
- Достаточно. Не желаю больше ничего слышать, раньше надо было, гражданка, обращаться, - зевнул главный, - fenita la comedia.
Подул ветер, снова зашелестели железные листы и заскрипели дверные дубовые засовы. Почему-то на скрип слетелось целое облако синиц. Они облепили ту, которая считала себя Анной со всех сторон так, что ей пришлось отпустить свои уши и поднять глаза, чтобы встретиться с их отражением в зеркальном полотне. Она закричала.
Та, которая считала себя Анной, снова оказалась в песочных часах. Снова по горло заваленная песком. Снова ей стало не хватить кислорода, а семидесятипроцентный гелий для дыхания не был пригоден. Стекла чаши запотели и начали течь, показывая природное происхождение материала и, как ей показалось, распадаясь до мельчайших атомов кремния. Виски ее снова оказались под давлением, только руки к ним поднять она уже не могла. Глаза ее закрылись и из-под них потекли струйки слез. Цвета венозной крови. Они падали в песок и окрашивали его в цвет красного терпкого зимнего вина, смешанного с вишневой домашней наливкой.
Часы перевернулись, как только последняя песчинка покинула верхнюю чашу, а содержимое нижней стало однородного бордового цвета. Та, которая считала себя Анной, стала их песком, стала частью времени, неотделимой от себя самой и пространственно-временного континуума. Все стало единым целым, не рассеченным на грани, но сверкающим, как бриллиант.
Кривые зеркала на миг выпрямились, потом в призме солнечных лучей раскололись и рухнули.

2.

- Полька, Полька, да проснись же! - била по щекам стряпуха Варвара свою помощницу, которая неизвестно от чего спала уже вторые сутки напролет, сидя за кухонным столом.
- Варя… - слабо подала голос девушка, - Варь, я больше не хочу быть ей, мне достаточно быть той, кто я есть, правда. Я ведь - это я, да, правда?
- Да что ты, девка, белены, что ль объелась, что за околесицу несешь то?
- Варь, не важно, - Полина успокоилась, - это был только сон. Теперь это уже не важно главное, что я - это я.
Варвара лишь пожала плечами и вернулась к своим сковородкам и кастрюлям, а кухня потихоньку стала таять в закатных лучах, ласкавшим щеку Полины сквозь частые оконные прутья и рассеивающимся серебряной пылью сквозь ее густые черные ресницы.

3.

И это тоже был только сон. Но он был частью той, которая считала себя Анной, частью ее реальности, заполненной чем-то аморфным и неприятным, мешавшим жить.
Внезапно она услышала свой голос, еле-еле шептавший странное слово "желтый".
И вновь та, которая считала себя Анной, погрузилась в пелену какого-то небытия, заснув в его объятьях, жестких, словно железные колодки пыточных орудий.

4.

Та, которая считала себя Анной, налила себе бокал вина, краем глаза оглядывая исхлестанную руку. Разум подсказывал ей, что это только лишь ее очередная фантазия, что просто она еще не привыкла к своей новой иллюзии, вмещавшей в себя новомодное клубное веяние под названием s-m_strip_dance, которое она считала для себя чем-то вроде азартной игры в казино. Игры, которая позволяет сорвать куш и в итоге стоит свеч. Где слово "желтый" теряет свое исходное значение и становится чем-то вроде пароля, а сама игра - частью танцевального священнодействия какого-то жестокого культа жизни.
Она была собой, и, в то же время кем-то другим. Она была длинноногой темноволосой блондинкой невысокого роста, по крайней мере, такой ее видели люди. Такого быть не может? А почему нет? Покраситься она могла в любой цвет, от нордического блонди до всего спектра рыжих тонов и иссиня-черной гаммы. Почему бы за светлым цветом волос не скрываться брюнетке и наоборот. Надень она каблуки - и она относительно высокого роста, и ноги смотрятся длиннее. Останься она в кроссовках или тапочках - пожалуйста, маленькая собачка и в старости щенок.
Она запуталась.
Вино одурманило ее, еще больше погружая в клубок сомнений, и она решила допить бутылку.

5.

Все было не так. Все было неправдой. Итак, она потерялась, запуталась, где сон, где явь; кто, в конце концов, она такая. Так уж случается, что вымышленные характеры иногда становятся более реальны, чем реальные люди, имеющие тело и бьющееся сердце. И иногда они побеждают своих создателей, занимая их место в этой действительности, но так и оставаясь лишь призрачным миражом. Изображения, которые она получала, стали изображениями, которые она передавала. В результате, она сама стала изображением. И она сожалела вчера о том, что сделала завтра. В действительности все совершенно иначе, чем на самом деле, и от этого никуда не деться было даже ей.
Та, которая считала себя Анной, повернулась на своем стуле на колесиках, откинулась на его спинку, примостила руки где-то на подоконнике узкого окошка на последнем, двадцать четвертом этаже варшавской новостройки и закрыла глаза. Прямо над окном было гнездо городских ласточек. Уже сам по себе этот факт был странен, потому что обычно они вьют гнезда на уровне третьего-четвертого этажей. Но что-то заставило птиц повысить планку своего полета до двадцать четвертого, и это что-то так и осталось еще одной маленькой тайной, которую никому не было интересно разгадать.
Голова той, которая считала себя Анной, оказалась напротив раскрытой настежь форточки, так что она могла видеть всё, даже с закрытыми глазами. Бокал вина, упавший на мостовую, сказал свое последнее, звенящее колким дребезгом хрусталя, слово.
Глаза ее были закрыты. А небо было сиреневое-сиреневое. Даже сквозь засиженное мухами стекло. Даже в распахнутой форточке. В точности как новая губка для душа, на которой остался осадок мыльной пены в виде облаков, растворяющихся в дымке сумеречного тумана, пронизанного золотисто-розоватыми лучами закатного солнца сквозь серебряную пыль людских иллюзий, которые то сгущаются, то рассеиваются, но никогда не покинут нас.

6.

Над бескрайними полями, поросшими ракитой и бузиной около высоковольтных вышек, раздавался ровный гул самолета, готовящегося сесть на взлетно-посадочную полосу минут так этак через двадцать. Залитые апельсиновым соком заката перламутровые облака, словно тюлевые занавески, чуть прикрывали грязно-серый небосклон, казавшийся сиреневым в дымчатых прорехах своего покрова. Белоснежная Cessna Citation 525 с тонкой серебристой полоской по фюзеляжу плавно разрезала эти тюлевые занавески своими элегантными крыльями, будто их, занавесок, не было и в помине. И, тем не менее, они были, потому что даже вечность, которая, по легенде, должна рассудить все, не могла отрицать факт их наличия.
Внезапно шальной поток воздуха, не дюжей силы, резко столкнул самолет в воздушную яму. От такой тряски чашка, наполовину наполненная кофе, съехала по скользящей поверхности виниловой столешницы, опрокинулась и разбрызгала жидкость с бурым осадком на белое кресло из мягкого нубука, на котором до того гордо возлежала какая-то потертая малоформатная книга, открытая на 45 странице. От выплеснувшейся жидкости страницы ее приобрели коричневый окрас. На кресле появилось безобразное кофейное пятно.
- Черт… Это что еще за хрень? - Владимир пытался выражаться при своих спутниках настолько культурно, насколько мог на данный момент.
- Прости, что он хотел сказать? - подняла на него глаза Мария Алексеевна, вдова некогда перспективного олигарха. Впрочем, после смерти ее мужа дела заметно пошли в гору и вот теперь, волею судеб она оказалась спутницей Владимира Корфа, вместе со своим сыном во время этого чартерного рейса из Санкт-Петербурга в Варшаву.
- Он говорит, мам, что твое кофе пролилось, - сказал Андрей.
- Обивка конечно же была красивой. Передай ему, чтобы не волновался. Я куплю ему новый самолет.
- Вообще-то это была моя любимая книжка, - прервал их беседу Владимир.
Мария нехотя приподнялась из кресла, протянула руку над столом и взяла испорченный томик, которой оказался весьма раритетным изданием.
- Хм… Ричард Бах, с автографом… "Ты на земле. Ты дома. 1978 год", а вы максималист, юноша, - посмеялась она.
- А то! - Владимир затянулся очередной порцией кокаина.
В тот же момент книга отчего-то начала дымиться, жечь Марии руку, в техническом отсеке самолета загремели какие-то металлические пластины, а буквы подписи на форзаце начали извиваться, переливаться, затем свернулись в клубок и рассеялись в воздухе. Отчего-то запахло геранью, серными спичками и минеральной водой.

7.

Та, которая считала себя Анной, сидела напротив раскрытой настежь форточки, так что она могла видеть всё, что творилось за окном, даже с закрытыми глазами. Все это время ей казалось, что она парит в небе, словно чайка, живущая в маленьком гнезде над ее окном. Но и это тоже было неправдой. Она была на земле, у себя дома, легкая шторка из голубой органзы как обычно хотела улететь в небеса, но, как всегда, была прочно прикована матовыми металлическими кольцами к карнизу.
"Ты на земле. Ты дома", - сказала себе та, которая считала себя Анной, не шевельнув при этом пересохшими губами.
Что-то просвистело мимо нее, кольнуло в висках, обдав жаром с ног до головы. Треск сгорающего топлива заполнил все пространство.
Раздался взрыв.

8.

Та, которая считала себя Анной, шла по направлению к центральному вокзалу. Шла она налегке, прихватив с собой лишь небольшую дамскую сумочку из кожи ламы и еще одну, тоже дамскую, в которую по легенде должно вмещаться пять килограмм капусты, два литра молока и трехлитровая банка соленых огурцов - то есть полиэтиленовый пакет. Шла она налегке, потому что ей не нужно было куда-то ехать, просто она шла в свое излюбленное кафе около вокзала. Кафе под названием "Кряжистый мрав". Владельцы его были лицами китайской национальности, что делало это названием еще более путанным, потому что "мрав" означает "лес" или "крепость" на различных диалектах жителей кавказского региона России, а отнюдь не Китая, где вместо Кавказа имеется Тибет.
Она уже никого не ждала, никого не любила и ничего не хотела. Она устала от всего этого.
Это только в старых добрых сказках Шарля Перо или Братьев Гримм бедные и несчастные девочки либо замерзают в подворотне в волшебную рождественскую ночь, либо находят "свое счастье" или как это еще называется, после чего, в назидание плохим людишкам, утирают всем нос подолом подвенечного платья во время своей свадьбы с каким-нибудь принцем на белом коне. Хотя лучше бы на белом Феррари.
В жизни же они не обязательно обездолены материально и гонимы злыми мачехами, может, скорей всего, наоборот, но вот одиночество и какая-то "несчастливость" от этого как-то никуда не деваются. Даже, наоборот, возрастают в геометрической прогрессии. И они не замерзнут на улице, нет. Но и так называемое "настоящее счастье" им встретить маловероятно. Замерзнут их сердца, замолчат их внутренние голоса, лишив их сущность права хоть какого-то самовыражения. И от самих них останется только лишь живой труп, спрятанный за показной маской внешнего благополучия и уверенности в себе.
Та, которая считала себя Анной, всю свою жизнь пыталась до них хоть как-то докричаться, в том числе и до самой себя, но её не было слышно из застенков, созданных ей самой. Созданных из пелены алкоголя, дыма, галлюцинаций, собственных иллюзий и деланных улыбок.
Она устала.
Подул прохладный ветерок. Она надела пушистые наушники, которые не пропускали внутрь себя ни звука.
И замолчала. Просто, ей стало все равно. И теперь уже навсегда.

9.

- Не сходишь посмотреть, в чем дело?
- ОК, мам, я мухой. Ща вернусь, - затушив сигарету в пепельнице, ответил Андрей.
Когда он ушел в технический отсек, в салоне стало на удивление тихо, по-загробному тихо, нехорошо тихо, только временами раздавался шелест страниц книги, в те моменты, когда даже легкому бризу вентилятора становилось скучно, и он начинал играть с бумагой в догонялки. Когда кондиционер начал от скуки плакать, Владимир первым решил начать разговор:
- По-моему, мы летим на автопилоте.
- С какой стати? Там же два пилота.
- Ну, - он наклонил голову набок, приподнял правую бровь и многозначительно посмотрел на спутницу, - вот именно, там двое, небо, облака, романтика, знаете ли, интимная обстановка…
- Фу, пошляк! - фыркнула Марья Алексеевна, краем глаза с интересом рассматривая профиль молодого барона, - такая гадость только после наркотиков в голову прийти сможет.
- Отнюдь, уверяю вас… А что, вы предосудительно относитесь к сексуальным меньшинствам?
По жизни все события происходят вдруг, как и следующая внезапная воздушная яма. Жевательная резинка может ничего не значить для вас до тех пор, пока не окажется на вашем ботинке. Так и странные толчки во время полета не привлекли к себе должного внимания. Теперь же самолету пришлось сделать вынужденное и потому неловкое сальто-мортале, для которого он изначально не был предназначен, затем накрениться на бок, затрястись и завертеться на одном месте. Андрей, с округлившимися глазами, пулей бросился из хвоста в кабину пилотов, зная, что его мать не умеет водить самолет, а Корф уже успел нажраться кокаина и на данный момент недееспособен.
- Андрей! - закричала мать ему вслед.
После завершающего, сходного по своей силе с девятым валом толчка, в носовом отсеке Cessnа что-то взорвалось и отбросило обоих пассажиров салона куда-то чуть ли не под потолок. По крайней мере, это заставило их, превозмогая физическую боль от удара, подчиниться смеси страха и любопытства и сорваться с наиболее безопасных мест в кабину.
Зрелище открылось поистине ужасное, как будто в самолет попал артиллеристский снаряд. Марья Алексеевна упала на узкую полоску шаткого пола и руками стала разгребать кучу из останков людей и техники, ломая ногти под корень. По рукам ее струилась чья-то кровь, а пальцы обмотались обрывками синих, желтых и красных проводов.
- Андрюшенька…. Ты должен быть где-то здесь, я знаю,… Господи, Андрей…
Владимир тихо сказал ей:
- Он только что выпрыгнул с парашютом, я сам видел. Он ждет нас внизу, я думаю.
- Правда?
- Да.
Переднее стекло было полностью разбито. Металл и пластик на панели управления оплавились и превратились в однородное застывшее месиво, похожее по своему цвету на застаревшую лаву, готовящуюся к инициации в горную породу. Вдобавок ко всему, месиво источало отвратительный запах паленой резины, жженого керосина и горелой человеческой плоти. На разорванном носу самолета, обнажившего его металлические внутренности, густо смазанные машинным маслом, сидела огромная черная чайка с рубиновым перстнем на когте, накрашенном кислотно-фиолетовым лаком. Птица хлопала крыльями, тем самым не давая самолету подчиниться ускорению свободного падения, параллельно хрипло выкрикивая что-то страшное на непонятном и таинственном птичьем диалекте. На ней были погнутые очки Андрея с выбитыми линзами. Она уставилась на двух людей, словно лягушки в анабиозе загипнотизировано смотревших на нее. Как показалось Марье Алексеевне, птица подмигнула ей правым глазом, который был ярко-зеленого цвета, и словно говорил, что, дескать, и огнедышащий дракон не всегда бывает дьяволом, потому как его можно приручить. Второй глаз птицы, строго осуждающий, отчужденный и исключительно менторского характера, был наполовину карим, наполовину голубым, под цвет небесной лазури, и складывалось впечатление, что у этого глаза есть только двухцветная радужка, а зрачка нет. Вдруг чайка взмахнула крыльями, видимо ей надоело это цирковое представление; схватив в клюв вырванный стальными когтями клочок решетки от вентилятора, она исчезла облаком пестрых тропических бабочек, словно кошмарное наваждение на рассвете.
- Т-ты это видел, В-владимир?
- Что?
- Тоже, что и я.
- А что это вы такое видели?
Уцелевшие стенки кабины задребезжали, правое крыло окончательно отвалилось, и Cessna, чуть наклонившись набок, начала падать, постепенно приближаясь к земле, на удивление плавно и равномерно, по-видимому, памятуя, что не гоже лилиям прясть, а административному самолету кувыркаться в мертвых петлях и бочках, насвистывая сломанным карбюратором свою лебединую песню.
Оправившись от первичного испуга, сковавшего ее по рукам и ногам, Марья Алексеевна скептически оглядела Владимира, который полез в карман за коробочкой с кокаином.
- Не важно. Надо отсюда выбираться. Говорят, ты… тоже когда-то прыгал с парашютом, ну и как насчет?
- С удовольствием, но только после вас, уважаемая, а то как рванет, а вы еще на борту, - с улыбкой язвил он в ответ, кладя коробочку обратно, так ее и не открыв.
- Ну, вот и хорошо, - ответила в свою очередь она, пристегивая карабин и направляясь к наполовину приоткрытому люку.
Марья Алексеевна даже не заметила, как наступила каблуком на выбитое стекло из очков сына, которое мирно покоилось на обуглившихся темных прядях в застывшей багровой лужице.
Перистые облака поприветствовали ее, подмигнув золотисто-розоватыми огнями, и тут же потухли, открывая под собой чернеющую бездну неизвестности, пронизанную кровавыми ручьями судеб людей, смеющихся до боли и плачущих до смеха, ведь жизнь по большей части - неизведанное пространство, что пугает и гнетет. В глазах ее потемнело, что-то больно кольнуло прямо в сердце, как будто перерезало аорту. Она потеряла сознание.

10.

Та, которая считала себя Анной, сидела в "Кряжистом мраве" и неспешно потягивала айриш-крим из смешного хрустального бокальчика на толстой округлой ножке, сбоку которой примостилась маленькая ручка, похожая на бритое ушко детеныша лесного тролля. Прямо по курсу на нее ехал и что-то никак не мог доехать танк цвета хаки, из которого выглядывала черная чайка-мутант. На прицеле, свесив лапы, обутые в салатовые гриндерсы с желтыми стразами, расположился сиреневый фламинго в красной бандане, распевающий во все горло Ave Maria Франца Шуберта. За столик к той, которая считала себя Анной, подсела Сычиха.
- Мило, не правда ли? - спросила она ее.
- Да, - ответила Анна, начинающая уже было задумываться, все ли в порядке с ее головой, - только я военные ботинки не люблю.
- И ничего это вы, девушка, не понимаете в колбасных очистках! - сказала та, которую все считали ведьмой, и только Анна хотела обернуться к ней, как на ее месте вместо нее оказалась молоденькая рыжая девушка в бордовом клетчатом пальто, еще почти что девочка, с черно-белой газетой в руках, которую она нервно теребила, то сворачивая в трубочку, то разворачивая, чтобы в очередной раз ужаснуться каким-то снимком. В ее малиновой сумке с неимоверными дизайнерскими рюшами и металлическими заклепками сидел щенок маленькой карманной собачки вроде чихуахуа. "Вот, тоже мне, рыжуха в законе, позвольте представиться," - подумала Анна, начав более детальное изучение незваной компаньонки по вечернему снэку. Девушка была вся в слезах, растекшаяся тушь двумя кривыми дорожками пересекала ее щеку. От нее за километр веяло крепким табаком. Вся одежда ее была облита водой, но претенциозно указывала на свое фирменное происхождение. "Видимо, не очень удачно перешла проезжую часть, бедняжка, и вообще, день не удался ", - решила про себя Анна. Девушка явно была приезжая, потому что не учла, что в этом городе считается дурным тоном садиться за тот столик, где сидит посторонний и совершенно незнакомый человек. Кашлянув в черную гипюровую митенку, девушка робко спросила:
- Пани, вы не знаете, где можно достать героин?
Та, которая считала себя Анной, слегка опешила.
- И вам не хворать, я что, похожа на наркодиллера?
- Нет, конечно же, извините ради бога… Просто вчера я видела вас в клубе, мне сказали, что вы там работаете.
- Ну и?
- …говорят, что в клубах можно достать…
- Знаешь что! - рассердилась та, которая считала себя Анной, потому что ей хотелось, чтобы люди оставили ее в покое на веки вечные и не лезли к ней с всякими дурацкими вопросами, - если жить надоело, проще броситься под поезд,, вон, - махнула она рукой в окно с видом на вокзал, - через 15 минут идет один на Таллин, флаг в руки! А если вены чешутся в тоске по шприцу, то и вали отсюда в свой клуб. Или куда хочешь, но меня в это не путай, поняла?
Ночь спустилась на город, накрыв его своими необъятными сетями мрачных тайн и чертовски привлекательных открытий. Уж кто-кто, а она, ночь, точно знала, что познание тайны - есть еще большее углубление тайны и не более того, а открытие - это лишь очередная иллюзорная фикция, дым, наваждение, мираж. Как колодец в жаркой пустыне, который на самом деле до краев наполнен влагой, просто некому осушить его.

11.

Под густым покровом ночи, Полина крадущейся походкой медленно, но верно приближалась к оцепленному бело-красными ограждающими ленточками месту крушения Cessna Citation 525, которая разбилась на окраине города несколько суток назад, чудом не задев двадцатичетырехэтажного здания, стоявшего неподалеку. Это происшествие взбудоражило всю общественность, несмотря на то, что все соответствующие службы старательно пытались замести всяческие следы инцидента. Таким образом, дело было практически закрыто, ввиду того, что ничего не было ясно, а черные ящики так и не были найдены. Но сам факт того, что три человека погибли страшной смертью по необъяснимым причинам и по тем жалким останкам, что оказались от них на борту самолета, опознать их личности не представлялось возможным, заставлял полицию продолжать расследование, к которому уже было решили подключить Интерпол.
Полина еще не знала, куда именно она направляется, ее никогда особо не интересовали сводки криминальных новостей недели, просто что-то необъяснимое заставило ее проснуться, подняться с постели и, окунувшись в ночную прохладу, петляющими закоулками пробраться к разбившемуся самолету, короткими перебежками из одной старой подворотни с поросшими мхом стенами в другую. Она постоянно оглядывалась назад через плечо, потому ей казалось, что кто-то неотступно следует за ней, в буквальном смысле жадно дышит ей в затылок. Пульс ее заметно участился, Полине казалось, что ее сердце выпрыгнет из груди, если это внезапное помутнение рассудка и мания преследования не завершится.
Когда она подошла к новостройке, около которой произошла катастрофа, кто-то резко схватил ее за руку, она закричала и стала вырываться из чьих-то цепких лап, что было сил стараясь освободиться. Через минуту борьбы, шов на рукаве легкой курточки треснул, и кусок гобеленовой ткани остался, по-видимому, в руке преследователя. Полина потеряла координацию от резкого рывка и упала с тротуара в выбоину на черном асфальте дороги.
Потирая ушибленную коленку, и рассматривая некрасивую дыру в джинсах, состоящую из месива волокон ниток с размозженными тканями кожи, она поднялась, в страхе озираясь по сторонам.
- И черт меня дернул, - мысленно ругала себя она, - говорил же Карл, меньше телевизор смотреть надо было, так нет ведь… интересно, вдруг он проснется, а вместо меня пустое место… нужно срочно возвращаться домой.
Непосредственно над ее головой пронеслась огромная черная птица, то ли каркающая, то ли крякающая. Хотя, дело ведь было ночью, когда все кошки серы, а птицы черны, словно вакса, смешанная с угольями из камина.
Пройдя несколько метров шагом, припадая на правую ногу, Полина пустилась бежать. Кто-то тут же пустился вслед за ней, она так и не поняла, кто это был: мужчина или женщина. Между домами преследователь снова нагнал ее, схватил и зажал рот ладонью в кожаной перчатке, от которой пахло рыбой. В темноте сверкнуло лезвие ножа, на острие которого отражались яркие мерцающие звезды, облепившие небосвод, словно пчелы свои соты в эту ясную лунную ночь. Полина вскрикнула.
В следующее мгновение на город, как по команде, спустился туман, а лампы в фонарях погасли. Собрав всю свою силу воли и сжавшись в большой энергетический комок, Полина со всех сил ударила кого-то в лицо локтем. Тот пошатнулся и отпустил ее. Она снова припустилась бежать. Достигнув сквера, она на миг остановилась, чтобы перевести дух и лихорадочно набрала с мобильного номер Карла, который ответил на ее вызов почти что сразу, в то время как ее трясло, будто в ознобе. Она хотела опросить его о помощи, но язык перестал ее слушаться, челюсть свело, губы дрожали, а зубы нервно стучали друг о дружку. Полина не могла выдавить из себя ни единого звука, отчего ей стало совсем не по себе, а на виске появилась седая прядка.
- Ты где это шляешься, голуба? - спросил ее из трубки сонный и рассерженный мужской голос.
Тем временем, человек, который хотел поймать Полину, снова настиг ее, выбил из руки телефон и наступил на него каблуком казака. Раздался податливый прощальный хруст пластмассы, и девушка упала на спину, в страхе закрыв лицо руками.
На другой конец провода, где находился Карл, донеслись короткие гудки. Он встревожено набрал Полинин номер, и доброжелательный женский голос автоответчика сервис центра сказал ему:
-The subscriber is not available now, - после чего раздался длинный гудок. Набрав тот же номер еще два раза с тем же результатом, Карл решил звонить в полицию.
Полина быстро ползла по каким-то колючим кустам. По щеке ее медленно скатилась скупая слезинка. Вся одежда ее была разорвана, по щекам струились ручейки крови. Небо внезапно расчистилась, и перламутровая луна беспристрастно улыбнулась ей, протянув на помощь лучик млечного пути, который быстро начал расти, делался все шире и шире, готовясь вот-вот достичь земли, но так и не успел, потому что его хозяйку закрыла тяжелая грозовая туча, по своей форме отдаленно напоминавшая птичье крыло.
Удар настиг ее со спины. В глазах Полины потемнело, рот принялся жадно глотать свои последние глотки воздуха. Длинный разделочный нож, отточенный, словно старинный ритуальный кинжал из дамасской стали, пронзил ее печень. Желчный пузырь разорвался, и его едкое содержимое обожгло ее внутренности. Полина скрючилась от боли, схватившись за живот, и закрыла глаза. Тот же нож полоснул по ее горлу, но так и не достиг сонной артерии, решив продолжить муки несчастной. Через несколько минут, нож смилостивился и острым шипом впился в ее сердце. Повернувшись три раза вокруг своей оси, он помог ей перейти в мир иной, если, конечно же, таковой существует в этой реальности.

12.

В машине, стоящей в самом темном углу крытой автостоянки, уже достаточно долго занималась любовью молодая парочка. Ему было около двадцати шести, ей - в районе двадцати. Нарушив их идиллию, зазвонил телефон. Алекс, отстранив от себя подружку и поправляя сбившуюся сорочку, которая была на нем нараспашку, принял входящий вызов:
- Да. Привет, Ольга. Что ты говоришь? Купила сливки? Зачем? А, понятно. Что? Да, буду. Да, через полчаса. Да, на работе, дорогая. Нет. Ну, все, целую, зайка, до встречи. Что? Тоже целуешь? Это хорошо. Ладно, пока, моя сладенькая.
- Что, бдит? - спросила Алекса его партнерша.
- Ага. Мы недавно вместе ходили к гадалке и она сказала, что на меня должна скоро покуситься нечистая сила, якудзы и чуть ли не сам Люцифер, так теперь от ее звонков отбою нет. Каждые полчаса названивает.
- Ясно. Ты завтра придешь?
- Еще не знаю.
- Ну, ладно, все равно буду ждать, - и девушка закрыла за собой дверь.
Алекс расслабленно откинулся в кресле, надел галстук, включил колонки и повернул ключ зажигания. Машина мягко оттолкнулась от ровного, как гитарная струна, дорожного покрытия, и, проехав мимо изломанных рядов старых и новых автомобилей, оказалась на проезжей части. Мимо него мелькали, подмигивая, все задорные огни трассы, какие только могли: фонари на обновленных хромовых столбах, навязчивая иллюминация витрин магазинов и разноцветные фары чужих машин. Выехав на более пустынные улицы, он приблизился к окраинам города.
Занималась слоистая конфетно-розовая заря с мандариновыми полосками, пронизанная черными прожилками верхних ветвей деревьев, куполообразно отражавшихся в боковых зеркалах автомобиля. Где-то вдалеке на здания спустилась с небес предрассветная сиреневатая дымка, насыщая ночной воздух влагой, в кои-то веки лишенной диоксинов, выхлопных газов и прочей химии. Воздух был на удивление чист, как в морозную рождественскую ночь, и прозрачен, словно слеза младенца. Алекс упоенно дышал им и думал об Ольге.
Внезапно на переднее стекло его машины приземлилась гигантская птица, похожая на чайку черного цвета. Птица, стукнув клювом капот, отчего на нем показалась вмятина, грозно посмотрела на Алекса каре-голубым глазом и, как ему показалось, погрозила лапой, на когте которой был надет рубиновый перстень.
- Еще немного, и я поверю в гадания, - усмехнулся Александр.
Когда птица все же улетела, ночной мрак сгустился, отодвинув зарю куда-то на задний план, снова стало темно, хоть глаз выколи, и Алекс почувствовал, как его машина, врезавшись во что-то мягкое и упругое, дальше ехать не может.
Он вышел из машины, чтобы отодвинуть препятствие. Включив фонарик, он понял, что это достаточно свежий труп молодой женщины, которую безжалостно зарезали, не жалея на это ни своего времени, ни своей извращенной фантазии.
- А симпатичная была. Развели, тоже мне, маньяков и некрофилов на свою голову, - высказал он свое мнение по этому поводу.
Пройдясь вокруг машины и ничего особо интересного не обнаружив, Алекс спрыгнул в кювет, где валялась малиновая дамская сумочка из кожи ламы, в которую был небрежно засунут окровавленный столовый нож. Подумав, что сумочка принадлежит убиенной, Алекс оттащил труп с проезжей части в канаву и, скрестив Полине руки на груди, пошел к машине, чтобы достать из бардачка мобильный и сделать звонок в полицию.
Не дойдя до своей цели каких-то два метра, он почувстовал леденящее дыхание за своей спиной.
- Что, не ждал? - спросил его кто-то из предрассветной темноты.
Могильную тишину прорезал щелчок, говоривший о том, что пистолет сняли с предохранителя. За первым щелчком последовал второй, практически беззвучный. Это кто-то выстрелил из пистолета с мощным глушителем. Чуть позже третий, четвертый и пятый щелчок нарушили ночную тишину. На шестом все стихло.

13.

- Сколько можно путать фурацилин с фуросемидом! Это уже третья жалоба на вас, Веревкина. А теперь зарубите себе на носу. Фуросемид - диуретик, сильнодействующее мочегонное, провоцирующее дефицит калия в организме, да будет вам известно, а фурациллин - нитрофуран, обладает бактерицидным свойством, - раздавалось из кабинета главрача в психо-неврологической клиники при варшавском фармакологическом заводе Польфа. Главная в этот день явно была не в духе, ведь столько бед обрушилось на нее, вначале сын, а потом и дочь, словно сговорившись, решили стать причиной ее, страшно сказать, чуть ли не помешательства. Да и сама она только-только оправилась после ужасных событий, произошедших с ней.
- Марья Алексеевна, такого больше не повторится, - профессионально спокойным тембром врача-нарколога ответил доктор Штерн вместо провинившейся. Он только что уложил Соню, родную дочь Марьи Алексеевны, в отдельную палату, после второй за день утомительной, а потому каждый раз все более опасной процедуры, и, как следствие, знал намного больше, чем все остальные о том, какие кошмары творятся в городе непосредственно рядом с ним. Дело в том, что Соня с некоторых пор была твердо уверена, что ее мать погибла во время крушения Cessna Citation 525, что ее парашют не раскрылся. От сильного расстройства, девочка начала принимать героин и, в результате, уже через неделю после появления очередной дурной привычки, оказалась в клинике собственной матери, которая даже после того, как самолет разнесло на мелкие кусочки, осталась цела и невредима.
- Ф-фух, вот олухи. Ладно, верю на слово. Но в следующий раз - уволю без выходного пособия, - понизила тон Долгорукая.
Она посмотрела на часы, а затем на пристыженных молоденьких медсестричек, ровной шеренгой выстроившихся перед ней, словно солдаты, и усердно изучающих глазами однотонную текстуру линолеума на полу.
- Так, а теперь быстро на обход! Я сказала быстро, а не как сонные негры из центральной Черножопии на экскурсии по Петергофу в феврале!

14.

Липкие сумерки вновь со всех сторон облепили город неорганизованным роем, в который раз закрыв его глаза своими цепкими пальцами, которые не давали пробиться даже микроскопическому лучику света, преломляя его в никуда, для чего предусмотрительно надели на неровно горящие фонари матовые дымчатые колпаки из смеси тумана со смогом. Тем самым они благосклонно давали свершиться тому, что должно было свершиться, ведь пытаться заранее предположить, что ждет тебя впереди, если там густая завеса тумана - это все равно, что гадать на недоваренной кофейной гуще: неудобно, неэффективно и неправдоподобно. А главное - не имеет смысла.
По пустынным тротуарам, несмотря на столь поздний час, шел энергичным шагом подтянутый молодой человек. Он приближался к низенькому краснокирпичному зданию морга центральной больницы, с его многочисленными и чарующе жуткими подвалами. Все оттенки черного сгустились над его головой на этой умирающей вечерней заре, окутавшей небосклон своим необъятным шлейфом, стеганным следами реактивных самолетов, с меховой оторочкой из грузных облаков, вечных и беспрекословных стражей мглы и ночной прохлады. Темно-синие цветовые пятна пытались создать так называемый мир, уют и спокойствие, который было попрано мрачными темно-серыми включениями с бордовыми бликами цвета застывшей крови. Глубокий фиолетовый навевал бризом раздумий о вечном. Бунтарски пепельные отблески звезд были практически полностью заретушированы темно-бирюзовыми воронками во вселенскую бесконечность.
Человек вошел в здание. Как только он захотел включить тумблер на щитке, на местной электростанции начались перебои, и свет во всем обесточенном здании мгновенно потух. В крови молодого человека вполне резонно произошел выброс дофамина, и перед его глазами пронеслась черная гигантская птица, зовущая последовать за собой. Он покорился, испуганно озираясь по сторонам в поисках фонарика, зажигалки или хотя бы спичек.
Спускаясь по следам когтистых птичьих лап на цокольный этаж по старой лестнице, он слышал, как каждый его шаг резко, словно удары хлыста, отдается на барабанных перепонках, уже готовых лопнуть. Птица подождала его за углом, а затем растворилась в чернеющих впереди мрачных сводах коридоров, ведущих в верхнее холодильное отделение. Снедаемый смешанным чувством страха и интереса, человек на ощупь пошел вперед во тьму, слыша в отдалении какие-то клацающие и хрипящие звуки. Пропетляв по коридорам, напоминающим лабиринт, он остановился около маленького окошка перевести дух. Казалось, что вокруг было ни души, кроме холодных покойников за стенкой и в подвале.
Лунный анфас на бесконечно долгое, медлительное, а оттого мучительное мгновенье заглянул в щелку жалюзи, и человек заметил сбоку от себя парный отблеск чьих-то глаз, абсолютно ничего не выражающих. Пока тонкая, словно нить паутины, стрелка на стенных часах неспешно готовилась отчеканить следующую секунду, он замер в напряженной нерешительности и затаил дыхание, положив руку на кобуру пистолета. Сердце его бешено стучалось в стенку грудной клетки, пытаясь вырваться наружу сквозь прочные казематы ребер, не поддававшихся никаким его уговорам, ведь недаром же их по полноценному праву называют безмозглыми. За то, что они являются единственными костями скелета человека, лишенными белого вещества. На помощь сердцу пришли нейроны, своей тончайшей сетью из завораживающе красивых орнаментов аксонов и дендритов пытающиеся успокоить разбушевавшийся орган. Когда их сигналы дошли до головного мозга, произошел спасительный выброс норадреналина и гамма-аминомаслянной кислоты. Лицо человека на секунду свела судорога, после чего он вновь обрел способность ясно мыслить и воспринимать окружающую его обстановку. Кто-то, кто был рядом, еще раз сверкнул глазами и побежал куда-то во тьму коридоров. Человек последовал его примеру, только в обратном направлении.
На другом конце здания, ему снова почудилась черная птица, грозно машущая крыльями, и он попятился от нее назад, пока не столкнулся спина к спине с кем-то, смиренно затаившемся и увязнувшем в этом затерянном дегте ночи.

15.

На пластиковом стуле с металлической спинкой висело сложенное вдвое бордовое клетчатое пальто, явно выбивающееся по своей расцветке из окружающей обстановки, где все, начиная от обоев и заканчивая чашкой на тумбочке, было исключительно белого цвета. Рядом со стулом стояла кровать, на которой лежала, раскинув руки, девушка с забинтованными локтями. Окно в комнате было чуть приоткрыто, чтобы вдохнуть в помещение, пропитанное химическими запахами токсичных лекарств, хоть какой-то процент уличного воздуха, тоже не очень свежего, потому что наполненного выхлопными газами машин, но все же более привычного для носа обывателей. К тому же еще неизвестно, что из этих двух зол было меньшим.
- Андрей, ты представляешь, мама умерла, - пожаловалась Соня брату, только что вошедшему в ее палату в белом халате.
- Соня, я прошу тебя, не надо. Ты не права, - ответил он ей, взбивая подушку и поправляя одеяло.
- Нет, ты не понимаешь, я точно знаю, я видела фотографию самолета, - не унималась она.
- И все равно это не так.
- Нет!
- Да.
- Конечно, тебе легко говорить, ты всегда был в центре всех событий, а меня, словно умственно отсталую, вечно держали в неведении, вдели от всех, будто мне три года.
- Соня…
- Что, Соня? Мне надоело! Я так больше не хочу!
- Соня, оно не стоит того. Я, например, всю свою жизнь прожил по принципу: "Самое безопасное место в урагане - в его центре" А что толком можно увидеть, если живешь в центре циклона? Если честно, то ровным счетом ни-че-го.
- Это ты к чему? И почему на тебе эти сломанные очки с выбитыми стеклами? - не совсем поняла она смысл его фразы.
- К тому, что это я умер, сестренка, - ответил он ей, постепенно съеживаясь, сжимаясь в одну мигающую точку. Через секунду Андрей и вовсе исчез, как будто его никогда здесь и не было.

16.

Покрашенный молочно-белой эмалью Piper Super Cub парил в лазурном поднебесье, купаясь в рассветных лучах солнца, прозрачными стайками колибри освещавших влажную землю и распрямившиеся за ночь травы, пропитанные росой. В стареньком самолетике, словно специально изобретенном для людей, которые еще способны воспринимать романтику неба, ветра и полета, летели двое: Владимир и Лиза.
Они летели уже достаточно долго, когда их самолет встретился с огромной грозовой тучей, точнее, она на них напала, кишащая какими-то птицами, мошкарой и лягушками с крыльями бабочек, при виде которых отвращение было самой положительной эмоцией. Самолет начало трясти.
Владимир хотел было что-то сказать напарнице, но тут самолет встряхнуло так сильно, что за долю секунды взрывная волна сорвала шлемофон с его головы, швырнув обоих пилотов на приборную панель, расколовшуюся на две части. Вокруг посыпались искры, раздался звон взрывающихся ламп и трескающейся пластмассы на периферийном оборудовании. Оглушенный Владимир машинально схватился левой рукой за штурвал, забыв, что в этот день самолетом управляла Лиза. Он повернулся к ней как раз в тот момент, когда ее окровавленное обмякшее тело исчезло в зияющей дыре в обшивке.
- Нет, только не это, не-ет! - застонал он, закрыв голову руками.
Но тут вся кабина, оторвавшись от разваливающегося самолета, подпрыгнула вверх, оставив позади фюзеляж, крылья и двигатели, превратившиеся в огненный шар.
- Лиза, - прошептал Владимир, - Лиза…
Но было уже поздно. Ее больше не было, а он с катастрофически высокой скоростью падал вниз, на землю, домой… где еще ждала его та, которая считала себя Анной, но был ли для нее смысл ждать его теперь?
В ушах его раздался странный звон со скрежетом, отдаленно напоминающий рингтон с мобильного телефона, что-то заскребло и запрыгало по деревянной поверхности прикроватной тумбочки.
Владимир проснулся.

17.

В краснокирпичном обесточенном здании было темно, очень темно. Два человека, внезапно столкнувшиеся в этой темноте, медленно, с опаской все же решили повернуться друг к другу, чтобы наконец-таки покончить с этой неразберихой.
На улице пошел проливной дождь. Ветка какого-то дерева, росшего в палисаднике, с остервенением стала колотиться в окно. Из-за сильного порыва ветра стекло с треском и хрустом лопнуло, как быдто в него выстрелили из крупнокалиберного пистолета, на трансформаторе что-то снова замкнуло, закоротило, из люстр посыпались искры, и свет включился.
- Миша?
- Натали? - в один голос, отшатнувшись друг от друга, удивленно закричали они с такой горечью, как будто виделись в последний раз.

18.

На маленький частный аэродром в пригороде, неспешно кружась в ласковых воздушных потоках, садился Piper Super Cub, яркий и глянцевый, словно глазированный пряник, только что снятый с промасленного, раскаленного протвеня. В то время как его шасси встретились с землей, покрашенный темно-зеленой краской пропеллер все еще продолжал вертеться.
Владимир на всех парах бежал к приземляющемуся самолету. Его дурной сон воедино слился с дурным предчувствием, а потому он не преминул этим утром спозаранку примчаться на аэродром в поисках Лизы. Предчувствие в какой-то степени не обмануло его, потому что Piper Super Cub в этот день действительно управляла она. Поравнявшись с самолетом, у которого наконец-таки заглох двигатель, он сказал:
- Привет.
- Привет, а что ты здесь делаешь? - удивилась она.
- Да так… давно ведь не виделись, - коротко ответил он, с облегчением переводя дух, ведь все было в полном порядке. Однако от ее голоса на его душе заскребли кошки.
- Понятно, - равнодушным тоном ответила она, вылезая из кабины.
Он протянул ей руку, чтобы помочь спрыгнуть с крыла на землю, но Лиза увернулась, сверкнув белозубой улыбкой, предпочитая все, что касается авиации, делать самостоятельно от начала до конца.
- Я сейчас в ангар передохнуть, там есть термос с вкусным чаем и бутерброды с брынзой. Ты ко мне не присоединишься? - спросила она.
- Конечно, всегда рад составить вам компанию, мадемуазель, - ответил Корф, целуя ее перепачканную в машинном масле руку.
В голове его пчелиным роем носились разрозненные мысли. Он думал о том, что Анна - это его земля, это его дом, в конце концов, стабильность и заброшенный с некоторых пор уют, необходимый каждому. Лиза же - это его воздух, без которого невозможно жить, это непредсказуемый ветер, бездонное небо и пленительный полет меж кучерявых облаков. Его сердце разрывалось между ними, рвалось на две равные части. Разница была лишь в том, что Анна хотела быть вместе с ним, а Лизе он не был нужен, потому что в ее сердце навсегда поселился другой. Но Владимир все же продолжал надеяться, ведь он всегда ценил то, что сложнее достигнуть.
- Почему, ну почему она любит не меня, - сокрушенно думал он, следуя за ней в ангар и со спины глядя на ее кудрявые светлые волосы, сексуальными прядками выбившиеся из шлемофона, и стройную фигуру, обтянутую коричневой авиационной кожаной курткой.

19.

Соня сидела на кровати, как сомнамбула бормоча что-то абсолютно невнятное себе под нос. Мурашки бегали разрозненными толпами по коже всего ее тела, и от этого ее трясло, как в ознобе.
- Я ни-че-го не понимаю, я ни-че-го не знаю, - шептала она себе, уткнувшись носом в подушку, которую положила на свои коленки и обхватила обеими руками. Жизнь представлялась ей каким-то унылым, скучным и нескончаемым трагическим фарсом, повторяющимся изо дня в день, но, тем не менее, остававшимся в стороне от нее.
Ей казалось, что теперь она стала легкой, как пушинка, что мягкий и нежный ветерок, дующий из окна, вот-вот подхватит ее в свои объятья и унесет куда-нибудь далеко-далеко, где ее ждут, где она станет нужной и любимой. Внезапно она приземлилась на пушистое оранжевое облако, и у нее перехватило дыхание. На нее уставились тысячи глаз, от чего ее замутило. Голоса тех близких ей людей, с которыми она прожила всю свою жизнь, гулким эхом раздавались в ее ушных раковинах.
- Соня, сейчас же марш в свою комнату! - сказала ей отец.
- Соня, оно не стоит того, - донесся до нее голос Андрея.
- Только попробуй еще хоть раз взять мою помаду! - произнесла Лиза
- Не смей больше курить в туалете, маленькая дрянь! - приказала ей мать.
- Хорошо-хорошо, я больше не буду, - чуть шевельнула слипшимися губами она им всем в ответ.
Еле-еле скоординировав свои движения, Соня медленно сползла с кровати, поднялась на ноги, потом неудачно упала, наткнувшись на спинку стула, снова поднялась и, недолго покружив по палате, как заключенный по узкому карцеру, оказалась в ванной.
Голоса, звенящие в ее голове, стали сливаться, путаться, и в итоге оказались однородной кашей бесформенных звуковых волн, напоминающих смесь птичьего гвалта и шума бушующего моря.
Солнце, слегка отражающееся в ее расширенных зрачках, превратилось в пестрый калейдоскоп каких-то стилизованных под кислотное граффити арабесок, сменяющих друг дружку со скоростью света. Кислотно-желтые разводы с малиновыми прожилками переходили в ярко-фиолетовые, окруженные конфетно-розовыми орнаментами, по своему цвету напоминающими молодые цветки цикламены. Потом их сменяли кислотно-голубые и оранжевые геометрические фигуры, мерцающие, подобно светомузыке на дискотеке. Ярко-зеленые лучи, исходившие от солнца, извивались, словно щупальцы осьминога и тянули ее к себе. Шум в ушах все больше усиливался, и впервые за все это время Соня испытала животный страх за свою жизнь, совершенно жуткий страх перед неизвестностью, которая надвигалась на нее темными пятнами в глазах, грозя костлявым кулаком с железными когтями.
Соня, с всклокоченными и спутанными волосами, стояла перед зеркалом в ванной, но не видела себя. Еще больше испугавшись, она оторвала тяжелую никелированную мыльницу от стены и со всей силой запустила ей в стекло зеркала. Оно разбилось.
- Никогда не бей зеркала. Это плохая примета, - вспомнились ей слова сестры, произнесенные много лет назад, когда они еще совсем маленькими детьми пытались гадать в сочельник.
Соня засмеялась, взяла осколок с острым краем и, стараясь разглядеть в нем отражение своих глаз, медленно провела им по своей руке, оставляя на ней красную линию.
- Не трогай битое стекло, детка, оно острое. Подожди, пока горничная уберет, - всплыли в ее памяти слова матери.
Соня потрогала кончиком пальца край осколка. На прорванной коже появилась маленькая капелька капиллярной крови. Осмелев, она стянула с локтя бинты и два раза крест накрест полоснула по впадине. Перерезанные сухожилия начали сильно ныть и, разозлившись на самое себя, Соня в ярости горизонтально резанула себя по бедру. На срезе выступила темно-бордовая венозная кровь холерика.
Соня понюхала ее, попробовала на кончике языка и фыркнула, почувствовав неприятный для себя солоноватый привкус. Затем она влезла в душевую кабинку, включила воду, откинула голову назад, наслаждаясь мягкими потоками струй, и потеряла сознание, медленно скользя по белому кафелю стены рукой, оставляющей за собой темно-красные дорожки.
Через некоторое время вода в наполненной до краев ванне, приобрела розоватый оттенок, который каждую минуту становился все более и более концентрированным, переходя из своего исходного цвета в оранжевый, алый, красный, пурпурный…

20.

- Это как в детстве, когда на наших дачных участках колхозники сперли провода, помнишь? - спросила Натали брата, когда они направились в зал для вскрытий верхнего холодильного отделения.
- Нет, если честно, не очень, - ответил он ей, одевая поверх одежды белый халат, до того висящий на вешалке около входа, и включая электричество в холодном хромированном зале.
- Что у нас сегодня? - перевела разговор в более конструктивное русло Наташа.
- Два трупа. Мужчина, предположительно двадцати шести лет, четыре пулевых ранений в живот и одно в грудную клетку, смерть наступила около суток назад…
- Ха, а еще дольше подождать не могли? - перебила брата Наташа.
- Ну, ты же знаешь какие у нас сменщики.
- Это точно. Так. Кто второй?
- Женщина, возраст - около двадцати, не опознана, ножевые ранения в…
- Так, достаточно. Беру на себя мужчину, с пулевыми всегда все понятнее.
- И так всегда, - обречено вздохнул Михаил, выкатывая из холодильника два никелированных катафалка, на каждом из которых лежало по трупу, заботливо завернутому в черный кожаный полиэтилен на молнии.
После всех надлежащих приготовлений Натали взяла бикс с тальком, лоток со вспомогательными инструментами, с профессиональной ловкостью натянула латексные перчатки на узкие пальцы рук и уже наметанным жестом расстегнула чехол. И тогда она обомлела:
- Алекс…
- Что там еще? - спросил ее брат.
- Он… здесь. Он… мертвый. Вот, смотри, - дрожащим голосом сообщила брату Натали, вспоминая свое последнее свидание с возлюбленным в машине. Ноги ее подкашивались, а глаза остекленели, пытаясь прикрыть ее боль и отчаяние своей мерцающей поволокой.
Через секунду она потеряла сознание, одурманенная сладковатыми запахами разложения, которыми навеки были пропитаны стены морга, а еще через несколько мгновений она очнулась, уже лежа на соседнем катафалке, так как больше положить ее, кроме как на холодный пол, Михаилу было некуда. Понюхав склянку с нашатырем, она заметила, как он с траурным выражением лица изучает паренхиму второго трупа.
- Что, тоже кто-то знакомый? - спросила она его, слезая с катафалка.
- Да, учились вместе в университете, - ответил он.
- Как зовут?
- Полиной, кажется.
Через полтора часа катафалки с черными свертками отправились обратно в холодильник и были оставлены в покое.
Теперь огромные как булыжники, цвета вороного крыла песчинки и лиловые волокна какого-то пуха светились на экране монитора. Михаил сидел, подавшись вперед, напрягая до боли шею, прищурившись, но не от проблем со зрением, а потому, что так было легче сосредоточиться.
Где-то далеко прогремел гром. Утреннее небо приняло желтовато-зеленоватый оттенок, затем его наискосок перерезала яркая молния. Где-то далеко изо всех аэропортов города раздавались сообщения о вынужденной посадке того или иного самолета, ненароком попавшегося под карающую десницу непогоды. По сведениям варшавских синоптиков, это была самая дождливая и ветреная весна за последние пятьдесят лет. Органические остатки, а именно песчинки черного цвета и сиреневый пух, полностью завладели воображением и сестры, и брата, которые все еще никак не могли отойти от шокового сотояния, благодаря чему, собственно, и сохраняли свою работоспособность в норме.
- Увеличить, - вздохнув, приказал Михаил Наташе, и изображение на экране послушно стало в четыре раза крупнее.
- Как странно... - пробормотала она, - это же ни на что не похоже… - из глаза ее скатилась единственная, но очень крупная слеза, которую она тут же смахнула рукавом халата.
- Курсор вниз... стоп, - ответил он безо всяких пояснений, потому что сам терялся в догадках, а показать себя менее сведущим, чем сестра, ему не позволяла гордость.
Михаил снова наклонился вперед, напряженно вглядываясь в экран и не заметив, как смахнул с маленькой полочки для дисков, где вместе с носителями информации располагались склянки и колбы с какими-то химическими реагентами, как, впрочем, и везде в этом помещении, бикс с порошковым нейропаралитическим ядом. Крышка бикса была не до конца притерта к основанию, точнее, ее стекло было недостаточно зашкурено, поэтому она слегка приоткрылась во время падения, и несколько крупинок попали в чашку со свежезаваренным цейлонским чаем, мгновенно в ней растворившись.
Ничто так не может обрадовать или, на худой конец, заинтересовать криминалистов - патоанатомов, вроде Репниных, как песок и пушинки, цепляющиеся к одежде преступников не хуже свежей краски, а затем словно по заказу осыпающиеся на месте преступления и в логове преступника, позволяя провести ниточку от убитого к убийце и определить, где он нашел свой временный приют. Но те материалы, которые сегодня попались им в руки не вызывали у них положительных эмоций, потому как наоборот, еще больше усложняли и запутывали дело. Они даже не заметили, как внезапно распахнулось окно, которого, собственно, никогда здесь и не было, и на подоконник присела черная птица, то ли ворона, то ли чайка, то ли еще что, мало ли какие мутанты заводятся в городской черте современного города.
Продолжая думать про песчинки и пушинки, Михаил залпом выпил чашку уже остывшего чая. Птица начала постепенно разрастаться, и уже заполнила собой половину зала. Но ни Михаил, ни Натали ее не замечали. Голова Репнина тем временем склонилась набок, руки его свела судорога, глаза затуманились, и он, сковано накренившись, свалился со стула, перевернув вместе с собой системный блок компьютера. Изображение на мониторе тотчас же погасло, какие-то провода порвались и начали искрить. Натали с визгом подскочила к брату, застывшему в неестественной позе, птица погналась за ней, старательно пытаясь клюнуть ее в глаз. Девушка в исступлении отбивалась от нее, круша мебель и отмахиваясь то скальпелем, то зажимом, то табуретом с металлическими ножками. Оказавшись прижатой вплотную к стенке, после пятнадцати минут боя, она с трудом стащила с самого верха стеллажа склянку с раствором серной кислоты и плеснула ей в птицу. Та, как ей показалось, лишь засмеялась, открыла клюв и с легкостью проглотила выплеснутую в нее жидкость, после чего схватила измученную Натали в свой клюв поперек талии, хлопнула крыльями и вылетела в окно.
Где-то в коридоре раздались тяжелые шаги. Они принадлежали особе в сером пальто, одетом нараспашку, из под которого виднелся старенький заношенный белый халат. Через минуту простого вида девушка прокралась в зал, довольно-таки боязливо, с опаской, бочком, держа какую-то коробочку, повязанную ленточкой, в руках.
- А где здесь я могу найти г-на Репнина? - спросила она.
Молчанье было ей ответом.
- Здесь вообще есть кто-нибудь?
Снова тишина.
-Эй! Ответьте!
Суеверно перекрестившись и сделав еще один шаг внутрь, Таня закричала от ужаса, увидев среди поломанного инструментария и казенной мебели безжизненное тело Михаила, которому и предназначалась коробочка с подарком, отданная Лизой Татьяне для того, чтобы вручить ему. Подбежав к Репнину поближе и пощупав пульс, она, вспомнив инструкции, данные ей еще в мед училище, решила немедленно приступить к непрямому массажу сердца до тех пор, пока не подойдут на помощь высококвалифицированные врачи.
В этот раз она с небывалым усердием отсчитала полтора пальца от солнечного сплетения пострадавшего, по часам выверяла каждые четыре секунды, чтобы сделать очередной толчок обоими руками. Конечно же, она была рада стараться, ведь от этого могла решиться ее карьера, ее будущее, недаром же Лиза была родной дочерью Таниного работодателя. Веревкина не учла лишь одного момента.
Ребро Михаила, не выдержав ее чрезмерных стараний, треснуло, и его осколок впился ему в сердце, ножницами мойр перерезав нить его судьбы на этой земле.

21.

Со всех сторон дули потоки пронизывающего ветра, которые, как казалось, со старательным злорадством пытались выдуть из одинокой группы людей, сбившихся, словно овцы, в бесформенную кучу и закутанных во все черное, последние крохи тепла. По небу, грозно нависшему над одним из самых древних кладбищ города, мрачно плыли свинцово-серые тучи, словно старые бригантины из прошлого века, совершающие траурный круг почета.
- Мы собрались здесь за тем чтобы… - тихо и размеренно быстро журчал ничего не выражающий голос ксендза то на польском, то на латыни. Православного священника найти так и не удалось, поэтому пришлось пригласить католического, ведь, собственно говоря, из всех тех, кто собрался в этот день около двух свеже вырытых глубоких ям с обваливающимися глинистыми краями, мало кого волновал конфессиональный вопрос, который считался лишь одной из многочисленных ненужных формальностей.
Кто-то кашлянул, и речь священника на мгновение прекратилась.
Марья Алексеевна тяжело опиралась на руку доктора Штерна, демонстрируя всем железную силу воли, позволяющую сдерживать горькие рыдания. Какие-то еще люди в черных плащах и с черными зонтиками высказывали ей свои соболезнования, плакали и утирали глаза черными кружевными платочками.
Лиза стояла в отдалении от всех, совсем потерянная, пустыми глазами, залитыми безутешными слезами глядя на то, как два гроба опускаются в сырые могилы, которым суждено стать последним пристанищем для двух ее самых близких людей: младшей сестренки и возлюбленного. Владимир, единственный стоял рядом с ней, провожая взглядом лучшего друга в последний путь. Он аккуратно обнял Лизу за трясущиеся плечи, рассчитывая хоть как-то ее утешить, параллельно думая о том, что зря он отдал Анне ключи от ее квартиры в момент их ссоры перед его прошлым отъездом в Петербург. Вот и теперь, он уже несколько дней пытался попасть в ее квартиру, каждый раз оставлял под дверью ее любимые цветы в надеждах на примирение, но никто так и не открыл ему дверь, букет за букетом оставались засыхать на коврике для ног, постепенно превращаясь в экземпляры для гербария флориста-практиканта. И вообще, складывалось такое впечатление, что в квартире не наблюдается даже малейшего признака жизни.
Между облаками проплыл клин каких-то птиц, возвращающихся с юга, которые с земли казались черными движущимися точками, издающими раздражающий гвалт, доводящий до мигрени. Во главе клина летела черная, небывалых размеров, просто гигантская птица.
Посмотрев на небо, Марья Алексеевна с тихой ненавистью произнесла:
- Господи, как же они мне надоели, в особенности та, большая!
- Ну, должен же хоть кто-то по полному праву летать в небе, - закурив сигарету, на которую то и дело пытались попасть капли дождя, ответил ей доктор Штерн.

22.

Татьяна сидела на железном табурете, положив руки на голову. Время от времени она вздрагивала, когда сила воли покидала ее окончательно, и она более была не в состоянии сдерживаться, начиная трястись ,как осиновый лист на ветру. Коварный длинноусый ужас на модельных шпильках сковал ее ледяными колодками морозной ночи и теперь холодными иголками страха пытался подчинить себе вовеки. Все вышло как-то неудачно, случайно и глупо, в-общем, как все и всегда в Татьяниной жизни. Где-то за окном раздался тройной гудок рулевого сигнала чьей-то машины, отчего она буквально подпрыгнула на месте, нервно скривив рот, что-то подняло ее вверх, в воздух, она закричала, балансируя руками, чтобы удержать равновесие. Время от времени она вращалась то через голову, то через ноги, практически под потолком своей камеры, будто космонавт на центрифуге, думая только о том, как бы снова попасть на пол. Изрядно промучив девушку в воздухе, нечто незримое ударило ее о каменную стену плечом и швырнуло на холодный и жесткий пол, бетонные плиты которого изначально проявляли нескрываемую враждебность к человеку, не соизволившему застелить их хотя бы дешевым линолеумом.
- …пункт второй, причинение смерти по неосторожности вследствие ненадлежащего исполнения своих профессиональных обязанностей… - зазвучал в ее ушах голос судьи, выносящий ей приговор, после чего Веревкину снова подбросило до потолка, больно задев ее коленками стену с железными дверьми. Раздался хруст переломленных костей и рвущейся ткани.
- …приговорена на три года лишения свободы и шесть месяцев исправительных работ… - продолжал голос, колотя Татьяной по всему в этом маленьком и сжатом пространстве, по чему только можно было. Снова оказавшись под потолком, она в полубреду увидела на полу свои выбитые зубы, клочки ткани одежды, пряди волос и лужицы крови, слегка разбавленные лимфой. В глазах ее потемнело, а серый квадрат стен, окружавший ее со всех сторон, начал медленно сужаться к своему центру, не давая ей возможности даже вздохнуть свободно. Тем временем беспристрастный хриплый голос продолжал:
- …с последующим лишением права занимать какие-либо должности в медицинских учреждениях…
В какой-то момент Татьяне показалось, что сопротивляться бесполезно, потому что на ней все равно уже не осталось ни одного живого места. Голос судьи замолк, а незримый истязатель бережно опустил ее на холодный пол. Затем Татьяна увидела, как две железные двери в ее камеру, слившись в одну дубовую, приоткрылась, и в узкую щелочку неслышно выскользнуло огромное черное нечто, после чего жалобно скрипнул старинный тяжелый замок со стороны коридора. Когда извитой ключ повернулся в замке еще пару раз, Таня заметила, что под дверью что-то застряло. Подползя к ней на уцелевшей руке, она увидела, что это было большое и грубое перо цвета вороного крыла. Когда она выдернула его из щели, дверь открылась, и Татьяна оказалась на узенькой разводной площадке, являющейся одним из многочисленных ответвлений коридора.
Следующим утром никто так и не смог понять, каким же образом гражданка Веревкина удосужилась открыть две железных двери, не имея при себе даже металлической пуговицы. Уже в госпитале на ее теле насчитали 54 перелома различной степени тяжести.

23.

Натали очнулась, пошевелила пальцами руки и почувствовала острую боль где-то аж в ногтевых пластинках. По-видимому, другие части ее тела на тот момент оставались в состоянии псевдо покоя, но это было только из-за болевого шока. Какие-то люди - она еще очень смутно воспринимала их очертания, - столпились вокруг нее, тревожно шепчась о чем-то между собой, словно она в образе новорожденного младенца впервые открыла свои еще незамутненные жизненными иллюзиями глаза, и они, люди, боялись этого ее взгляда, до такой степени выворачивающего душу наизнанку, что с разбегу хочется броситься в первую попавшуюся пропасть. Через некоторое время гипертрофированно приветливый белозубый оскал в обрамлении ярко-малиновой неровно намазанной помады склонился над лицом Репниной и спросил ее басом:
- Ну, и сколько мы видим пальцев?
- Где? - удивилась Натали, глядя прямо по курсу на чей-то рот, в котором были только зубы и язык, а пальцы, собственно говоря, и должны были отсутствовать, если руководствоваться здравым смыслом и простейшей логикой вещей.
- Она сильно ударилась головой. По-видимому, сильное сотрясение мозга с последующей потерей памяти и ориентации в пространстве, зрачки реагируют плохо, - констатировал женский бас.
Кто-то помог Наташе привстать, поддерживая под руки, еще кто-то принес подушки, которые ей подоткнули под спину, чтобы было удобней. Усадив ее подобным образом, размытые очертания людей продолжили задавать ей вопросы.
- Как вы здесь оказались?
- Не помню. Меня принесла птица.
- А откуда, вы помните?
- Я была на работе, в зале для вскрытий, окно распахнулось, и птица влетела в помещение. Она выпила мою серную кислоту, сломала всю мебель, - Наташа смахнула слезинку, - и испортила проводку. А потом взяла меня с собой.
- Что за птица?
- Каким образом она забрала вас?
- У вас же на работе никогда не было окна, зал находится на первом уровне подвала!
- Да не знаю я! - испугавшись такого большого количества вопросов, закричала Наташа, - черная такая, большая!
- Ваше имя и возраст.
- Отвали, урод!
- С чего ты злишься, Наташа, я же твой крестный, - возразил ей резко отличающийся от всех остальных голос доктора Штерна.
- Да пошли вы все к чертям собачьим!
Чьи-то руки приподняли ее подбородок, оттянули нижнее и верхнее веко правого глаза и посветили в него фонариком, как будто смотрели, жива ли она еще. Воткнув иголку прозрачного шприца в пульсирующую на локтевом суставе вену, человеческие очертания начали таять в воображении Натали по мере поступления в ее организм успокоительного. Последним, что она увидела, перед тем как окунуться в волшебный мир снов, была играющая яркими бликами солнечного света серебристая игла и пластиковый корпус шприца с выпуклыми делениями, который сначала отчего-то оплавился по краям, а затем превратился в ледышку, по своей форме напоминающую тающую сосульку. Доктор Штерн жестом приказал всем покинуть палату, задернул шторы, еще раз посмотрел Наташу. Он покачал головой и, бормоча себе под нос что-то вроде:
- Шизоидная реакция, психо-эмоциональный шок, сотрясение мозга…, - осторожно прикрыл за собой дверь.
Выйдя из первого корпуса, он неторопливой походкой степенного человека в возрасте направился в пятый корпус, а именно здание лаборатории. Гравий абсолютно по-обыденному шуршал под подошвами его тщательно вычищенных ботинок, деревья, как и всегда, шелестели своими ветвями с молодыми лимонного цвета листьями над его головой, но, тем не менее, в воздухе, казалось, в буквальном смысле повисла атмосфера напряженности, какого-то подвоха, затаившегося за углом. Когда мы ждем маньяка в подворотне - рано или поздно он к нам приходит в обличье мании преследования, потому как ни одно из лих, пока оно спит, лучше не будить. Доктор Штерн поежился от очередного порыва ветра, обдавшего его земляной пылью с ног до головы, протер свои очки кончиком шарфа и, втянув голову в плечи, теперь уже не прямо и уверенно, а согбенно и трусливо, коротким перебежками оказался на крыльце пятого корпуса. Резко захлопнув за собой дверь, он перевел дух, тут же включил свет во всех лампах аудитории и стремглав бросился к своим пробиркам, бормоча что-то практически бессвязное про Натали, птиц, аминазин и пятидесятые. Смешав в толстенькой пробирке бром с какой-то аминокислотой, доктор Штерн, озаренный идеей получения нового революционного средства из самых старинных компонентов, плеснул в пробирку лакмуса и, получив нужный индикационный цвет, перелил малиновую смесь в нагревательную реторту.
Сзади него что-то с треском развалилось, упав на жесткий кафельный пол, еще какой-то стеклянный предмет разбился, как будто на него наступили, затем доктор Штерн услышал шум какого-то рассыпавшегося порошка - взгляд его был прикован к реторте цепями научного интереса и общечеловеческого любопытства. Когда он все же обернулся, раздраженный шумовыми помехами за своей спиной, то в начале подумал ,что это химические испарения играю с ним злую шутку: таинственная чернота надвигалась на него из самого дальнего угла аудитории, давя и заволакивая собой все и вся. Она была абсолютно бесформенна, похожа на копоть, но в то же время хлопала крыльями, стараясь подавить и принизить того, на кого она распространялась. Похлопав себя по щекам и случайно разбив склянку с нашатырем, криво поставленным на полку из-за испуга, крепко сжавшего его в своих щупальцах с осьминожьими присосками, доктор Штерн попытался позвать на помощь, но голос не повиновался ему. Отпив воды из стакана в желтый и синий горошек, тоскливо и одиноко стоящий изгоем на столе среди чопорных блестящих пробирок с вытянутыми горлышками, доктор неловким жестом схватил висящую на стене в декоративных целях двустволку, с которой некогда ходил его отец на утиную охоту. Проверив патронники, он передернул затвор и выстрелил. Чернота еще больше нахлынула на него, залила своей едкой щелочью глаза, отчего доктору пришлось зажмуриться, сделав шаг назад. Из подогревающейся реторты, в которую попала пуля, ударил столб зеленого химического огня, опаливший доктору халат и волосы, но заставивший, тем не менее, черноту сузить свою алчную пасть и отступить, будто бы рассеяться, просочившись в квадратную решетку вытяжки под потолком и засыпав весь пол черными вороньими перьями.

24.

Владимир уже достаточно долго, не менее получаса стучал в дверь то кулаком, то коленом, звал охранника с ключами, который во время своего обхода, вероятно, не заметил наличие человека в кладовке лаборатории, а потому уже окончательно закрыл дверь до следующего утра, ведь время было позднее. Конечно же, могло оказаться и так, что замок был неисправен, кто знает, всякое случается в этом мире, пускай даже ни один кирпич в нем просто так и не падает.
На мгновение Корф бросил свой взгляд в небольшое окно, обрамленное некогда пурпурной шторой, сквозь стекло которого, как голографическая декорация на сцене, темно-зеленая фея вечерней зари с печальным изгибом шеи и пепельно-облачными локонами волос, закрывавшими собой луну, рассыпала из своих рукавов тысячи миллионов песчинок мерцающей звездной пыли по таинственному куполу небосвода. Это были слезы влюбленных и улыбки маленьких детей, которым выпала честь целую ночь парить в поднебесье, суждено было быть зажженными на несколько счастливых часов, чтобы сгореть дотла и тем самым согреть всех тех, кому в безлунную ночь, которой предшествовал этот безлунный вечер, было неуютно на этой самой земле. Натурам творческим даровать бездонный ручей вдохновения, журчащий звонкими струями слов, формул, строк или мазков кисти; обездоленным - надежду, простирающую свои крылья над мрачным утесом мирка людей, с которого они взывают к звездам и ночи, когда им плохо; истощенным и неудовлетворенным - покой, приют и умиротворение. Темно-синяя фея ночи, облаченная в черный шелковый плащ, который покрыл своим пологом все небо, готовилась сменить фею вечерней зари, и уже начала напоминать о себе легким ночным бризом, чуть колыхающим ветки кустарников. Владимир отвернулся от окна и задумался мимоходом : уж больно много всякого странного творилось с ним и его знакомыми в последнее время. Вот и теперь: он знал, что у Штерна в подсобке есть коньяк, только на минутку зашел за ним, как вдруг, не с того, не с сего, дверь захлопнулась.
Поняв, что все его усилия бесполезны, Владимир решил сменить тактику и несколько раз ударил дверь плечом, чего шурупы выдержать не смогли, и она слетела с петель, открыв перед ним темные просторы коридора в обглоданной рамке дверного проема, в котором появился кто-то бесплотный и клацающий зубами. Этот кто-то набрал в легкие побольше воздуха и что есть силы начал дуть в комнатенку, вернув дверь на ее законное место, а Владимира отметя куда-то вглубь, к самому окну. Столы и стулья сдвигались со своих мест, начинали кружиться в воздухе, рассыпаться на мелкие кусочки и приземляться где-то в непосредственной близости от человека, оттесненного всем этим хламом к запотевшему оконному стеклу. Электрические дуги в тусклых сороковатных лампочках начали искрить, наполняя воздух запахом жженой резины. Лязг и треск все усиливался, но вдруг, в одно мгновенье, словно по мановению чьей-то руки, затих. В стекло кто-то постучал хрустальным кулачком, и Корф снова уставился в окно, бессмысленно смотря на марципановые улыбающиеся губы ночи. Зашуршало черное платье, оконное стекло разбилось, и к Владимиру протянулась холодная хрустальная рука, предлагающая проследовать за собой. Он сделал шаг вперед, навстречу к хитро сощурившимся звездам, и оказался на карнизе, озаренный светом самой яркой из всех, самой центральной, беспристрастной ко всему живому полярной звезды, изо дня в день оттачивающей и натирающей до блеска свой стальной нож, готовый в любой момент выпасть из своих ножен и обрушиться на Землю десятками острых метеоритов. По небосклону скатилась одинокая звезда с тлеющим хвостом.
- Только не надо загадывать желание, ОК? - предупредил кто-то Владимира, который понял, что находится не у узенького окошка подсобки, а около просторной лоджии лаборатории.
- Интересно, как я здесь оказался, это же другой угол здания, - подумалось ему, и тот же голос снова сказал ему:
- И спрашивать ни о чем не надо.
Холодная рука ночной феи отпустила его, и Владимир дернул за щеколду. Пронзительно скрипнув, она открылась. Он быстро перелез через фрамугу и вошел внутрь лаборатории. На столе, стоявшем по центру помещения, раскинув руки, лежала Лиза, окутанная какой-то черной сонной пеленой, похожей на вязкую дымку дремоты, если ее попытаться изобразить не бесплотной и эфемерной, а вполне реальной и ощутимой. Не видя ничего кроме нее, Корф одним прыжком оказался возле Лизы, и похлопал девушку по щекам, пытаясь разбудить, но это оказалось невозможно.
Деликатный ночной бриз за окном сменился бурей, которая, в свою очередь превратилась в смерч, без стука распахнувший двери и перевернувший все вверх дном. Пронесшаяся мимо пятого корпуса буря ослабила много деревьев, тенью от которых так любил наслаждаться доктор Штерн, а странный подземный удар довершил ее работу, повалив деревья на землю.
Внезапно Лиза оказалась далеко от Владимира, и он увидел, что платье ее разорвано, по рукам и ногам плавно стекают багровые ручейки крови. Посмотрев на свои руки, которыми он некогда прикасался к ее лицу, Корф увидел, что они до локтя заляпаны чем-то красным.
Он снова бежал к ней на помощь, но чем больше он ускорялся, тем больше ему казалось, что до Лизы ему оставалось почти четверть мили. Ночная фея смилостивилась, сделав поярче свет звездных дорожек, и он понял, что по-прежнему стоит рядом с Лизой.
Она приподняла голову, улыбнулась ему марципановыми губами ночи, смахнула с виска несколько капелек крови и, приложив раздавленный палец к подбородку, жестом приказала ему молчать. Ее мертвенно бледное лицо медленно отсоединялось от тела и улетало в окно, смешиваясь со светом звезд, паривших в своем вечно безмолвном ночном дозоре над Землей. Ночная фея снова зашуршала своим платьем, снисходительно наблюдая за происходящим.
Добравшись до пятого корпуса, пятеро мрачных и молчаливых людей поднимались по старой лестнице с многочисленными выбоинами в каменных ступеньках. Аккуратный ряд стеллажей, за которыми обычно сидит человек, проверяющий пропуска, пустовал, а остатки выбитых стекол витрин медицинских шкафов выглядели, словно пустые глазницы. Во вращающейся двери одной из них застрял клочок кожаной авиационной куртки с эмблемами какого-то известного лейбла, пропитанного высыхающей кровью. По дороге от входа в здание до лестницы, эти пятеро не встретили ни одного живого человека.
Владимир не заметил, как в комнату вошла Марья Алексеевна, охранник, Штерн и еще двое каких-то людей в военной форме. Все пятеро молчали, изредка прикасаясь руками то к тому, то к другому предмету. Они оттеснили Владимира от Лизы и окружили его плотным кольцом, рассчитывая на то, что он решит убежать.
- Вы обвиняетесь в убийстве и изнасиловании, - сказали ему после детальной оценке происшествия.
Владимир молчал, ведь Лиза приказала ему.
- Может, это поспешные выводы? - заметил доктор Штерн.
- Молодежь! - развела руками внезапно появившаяся в воображении Марьи Алексеевны та, которая считала себя ведьмой, - Маша, моя речь идёт об их гипертрофированном и даже немного несуразном романтизме и рвениях. Спроси их о чем угодно.
- Не хочу спрашивать. Это выше моих сил. Я устала оправдывать то одного, то другого…
- Ну так вот. В их ответе всё будет драматично до неестественности, неправдоподобно, в общем, так, как тому предписывает быть народная мудрость…
- Ладно, я подумаю над этим. Даже если это обман, то я дам еще один шанс. Но это, видит Бог, если он, конечно, есть, в последний раз. Я так поняла тебя, что здесь, возможно, никто и не виноват, и если в кране нет воды, то вермут из него точно не польется, ты, наверное, это хотела сказать, - тихо произнесла Марья Алексеевна, после чего Сычиха растаяла.
- Что вы сказали? - спросил ее охранник.
- Ничего. Все свободны. То есть я сказала, что вы не имеете права задерживать этого человека. Кокаин - дьявольский наркотик, потому что заставляет человека вообразить себя всесильным. Это не мои слова.
Когда люди, не поворачиваясь к ней спиной, соизволили выйти, она размашисто ударила Владимира по лицу, рухнула на стол, где лежала Лиза и зарыдала.

25.

Полярная звезда в последний раз хищно оскалилась лезвием своего кинжала и выпустила его из рук. Метеорит быстро полетел вниз, рассыпаясь фонтаном мелких и острых брызг, моментально превращавшихся в кометы, которые тлели настолько быстро, что не успевали долететь до какой-либо поверхности. Когда метеорит достиг первого порога атмосферы земли, он был уже очень мал в своих размерах, но все равно по-прежнему оставался опасен и непредсказуем.
Маленький одноместный самолетик набрал уже весьма приличную высоту. Метеорит нагнал его и раздавил своей массой, кровожадно запустив свои несуществующие щупальца в коробку передач. С громким карканьем в поднебесье пролетела огромная черная птица, на миг закрывшая своим черным крылом тусклое солнце. Красочный фейерверк среди бела дня озарил пасмурное небо зловещими огнями красноватого заката перед полнолунием, и самолет, слившись в своем смертельном танго с метеоритом, протанцевав два длинных и четыре коротких рваных па, рассыпался на кусочки, выписывающие свои медлительные спиральные пируэты где-то за лесом.
- Пап, вернись! - с плачем в голосе закричал восьмилетний ребенок, глядя в небо.
- Папа не вернется, малыш, - ответил Владимир, ведущий Лизу под руку из амбара, где они только что прикончили вкусный авиационный ланч.
Ребенок недоверчиво посмотрел на парочку, смерив обоих недетским оценивающим взглядом.
- Он улетел на во-он ту звезду, видишь? - показала рукой Лиза куда-то вверх.
- А можно мне туда к нему слетать?
- Нет, малыш. Пока что нет. Но когда ты станешь большим-большим, если ты действительно захочешь этого, к тебе прилетит птица, и унесет на своих больших крыльях к нему, - ласковым голосом пыталась успокоить ребенка девушка.
- Я ненавижу ту звезду! - заплакал он.
- Хочешь отомстить ей и передать своему папе привет? - спросил Владимир.
- Да.
Мальчик взял пистолет из рук Владимир и три раза выстрелил.
- Я попал, - с рассеянной радостью в голосе сказал он.
- Угу. В яблочко, - потрепал его по волосам Владимир.
- А ты добрый, - сказал ребенок ему.
- Может быть, - глядя куда-то в сторону, ответил тот, - может это и так. Кто знает…

26.

Владимир сидел на стуле около окна и вспоминал о том, что же все-таки произошло в лаборатории. В его памяти всплывал то один эпизод, то другой, совершенно не связанный с первым ,потом оба они словно по чьему-то приказанию стирались из его воображения, но в конце концов, выстроились в ровную цепочку событий.
После похорон Лиза еще долго плакала на плече Владимира, зачем-то они пошли в лабораторию Штерна, которому несколько дней суждено было провести в ожоговом отделении.
Они пришли в это столь любимое Лизой место - она с детства обожала то, куда ей ходить не разрешали, то есть ночные клубы, частные аэродромы, опасные лаборатории и тому подобные места, - и достаточно долго возились с какими-то реактивами, вспоминали о детстве, об университете, об Анне и Михаиле.
- Может, расскажешь мне, что ты все-таки делаешь?
- Я? Меня всегда успокаивало то, как одно вещество превращалось в другое. Смотри, - она постучала кончиком ногтя по стенке пробирки, покрывшейся металлической пленкой, переливающейся в лучах лабораторной спиртовки, - называется, серебряное зеркало, раньше так вообще все зеркала делали, а потом придумали какую-то более дешевую технологию.
- Да, интересно, - увидев искаженное изображение своего глаза, сказал Владимир.
- Нет, ну ты скажи мне, почему он вдруг решил умереть? - пряча лицо, тихо произносила Лиза, уже в который раз смешивая аммиачный оксид серебра с уксусным альдегидом.
- Он же не виноват. Несчастный случай на работе.
- Вот именно. Работа. Работа и еще раз работа. На меня у Миши времени всегда было мало, он даже в университет не мог меня подвезти. Если бы мы в тот вечер, как я и хотела, пошли вместе в клуб, ничего бы не случилось!
- Откуда ты знаешь, - автоматически слетали слова с его языка.
- Так всегда бывает. Я любила его, а он меня оставил одну.
От нее пахло мандарином и фрезией, кустами малинового уголка сада, летом и уютом. Ее глаза все еще были влажны, но во взгляде уже не было той печали, была лишь неизбывная тоска и какие-то нотки сумасшествия. Она не заметила, как ее руки оказались в его волосах, перебирая жесткие темно-каштановые пряди. Он заворожено смотрел в ее глаза, пытаясь понять, что ей на данный момент нужно. В какой-то момент думать он уже больше не мог, поэтому отбросил все сомнения в сторону, откинул прядь ее волос, свесившуюся на нос, порывисто обнял и впился своими губами в ее губы. Когда Владимир прижал ее к себе, больше они ничего не видели и не слышали, чувствовали лишь только, как их языки, то сплетаясь, то расплетаясь, скользят по зубам друг друга, как их руки в исступлении шарят по телам, будя желание, а пуговицы с молниями расстегиваются будто бы сами по себе. Забывшись, они смахнули с какого-то стола ящик пробирок на пол и улеглись на него. Оба они не заметили, как оконная форточка несколько раз хлопнула от сильного порыва ветра, и пошел ливень, прибивающий дорожную пыль к камням и мокрому асфальту. Когда все закончилось, Лиза спросила Владимира:
- Мы ведь просто друзья?
Его слегка передернуло.
- Ну, да, просто хорошие друзья - ответил он ей.
- А теперь я хочу пить, - внезапно засмеялась она, пытаясь поймать ногой свою туфельку, улетевшую куда-то под стол.
- Подожди, я сейчас что-нибудь найду.
- Постой, ничего искать не надо, смотри, здесь что-то есть.
Лиза достала из шкафчика старую бутылку из-под Hennesy, налила в две пустые пробирки прозрачной жидкости, и они, со смехом чокнувшись пробирками, выпили ее залпом. Алкоголь приятно ожег все внутренности, и Владимир пришел к выводу, что Лиза нашла не что иное, как спирт. Да и что еще могла найти она в медицинской лаборатории? Она на пару секунд закашлялась, но вскоре кашель ее перешел в смех.
Из вытяжки медленно стало выбираться нечто бесформенное, черного цвета. По началу оно было похоже на не выводимую чернильную кляксу, испортившую свежую побелку на потолке.
- Нет, я все-таки пойду пройдусь до кладовки, там Штерн всегда имел запас сносного коньяка, насколько я помню, - сказал Владимир, отодвигая от себя пробирку.
- А кто будет охранять меня? - шутливо надув губки, спросила Лиза.
- Да я быстро.
И он ушел в манящую темноту коридора, а когда уже нашел искомое в кладовке, то дверь была заперта.

27.

Где-то в коридоре то и дело раздавались торопливые шаги, изредка доносились оборванные отрывки каких-то недосказанных фраз, брошенных на ходу. За окном неприветливой белой комнатки снова шел дождь. Корявые остовы столетних лип и молодых тополей, которые вчерашняя буря вывернула с корнем, уже были убраны куда-то на свалку, а на освободившемся от них жизненном пространстве садовники еще утром успели разбить не внушающий доверия палисадник, состоящий из тоненьких трехлетних былинок каких-то новых деревьев. Дождь размыл рыхлый грунт вокруг их корней, поэтому большая часть растений неказисто скривилась на бок, касаясь узенькими веточками глинисто-песочной грязной кашицы, в которую превратилась почва, лишенная естественного дренажа.
Владимир продолжал сидеть около окна, машинально следя глазами за последним путем каждой отдельной капли дождя, которая, стараясь не упасть, долго и бессмысленно извивалась, петляла по гладкой поверхности стекла, оставляя за собой мокрый длинный след, чтобы все равно потом сорваться вниз и смешаться с водой в огромной мутной луже на асфальте. Он целиком погрузился в анабиоз воспоминаний и каких-то разрозненных мыслей, змеиным клубком извивавшихся вокруг него. Хотя, что собственно, ему еще было делать?
Дверная ручка, ворчливо скрипнув, накренилась на несколько градусов, но тут же приняла исходное положение. Владимир, отвернувшись от окна, медленно перевел взгляд на дверь. В комнату вошла Анна, окутанная сиреневой дымкой. Причем он отчетливо видел, что вошла она, не открывая двери, а пройдя сквозь нее, как будто той и вовсе не было. Владимир на миг зажмурился и встряхнул головой, чтобы привести мысли в порядок, но ничего не изменилось. Анна, со своей традиционной штопорной завивкой и ярко подведенными глазами стояла около двери в новом бордовом кожаном плаще. Она была бледна, глаза ее были чуть сощурены с недосыпу, ноги, по-видимому, уже начали ныть от многодневной ходьбы на высоком каблуке, поэтому она предпочла пододвинуть к себе стул и сесть на него.
- Ну, вот и я. Наверное, ты на меня злишься, да? - думала она, глядя на него.
Владимир, встретясь с ее усталым и оттого пустым взглядом, сказал:
- Привет.
- Ну, привет.
Анна разгладила полы плаща и, расслабленно откинувшись на спинку стула, положила ногу на ногу, а затем швырнула черную дамскую сумочку куда-то в угол, чтоб не мешалась.
- Что, сидишь? Мысль думаешь? - спросила она Владимира.
- Типа да, - вяло усмехнулся он в ответ.
- Ну, тогда понятно.
На некоторое время в воздухе повисло затяжное молчание, они просто рассматривали друг друга оценивающими глазами, думая каждый о своем.
- А он изменился, - пронеслось в ее мозгу, - вроде бы смотришь ему непосредственно в глаза, но ничего в них не видишь, они будто молчат. Странно. Может, прощенья попросить? Хотя за что, собственно говоря? Я же вроде никому ничего не обязана. Нет, пока не стоит. Пускай мучается. Хотя, мучается ли?
- Интересно, чего ей нужно, - думал он, - кто ее знает… вначале исчезает куда-то на месяц, потом внезапно появляется. Даже на день нельзя оставить одну.
Сквозь хлюпающий шум дождя раздался грохот опрокинувшегося кузова грузовика, в который начали сбрасывать коряги со свалки. Владимир решил первым продолжить разговор.
- И где же все-таки тебя носило несколько недель, может, скажешь? Ты могла хотя бы позвонить? И что за фигня с телефоном, почему он все время заблокирован, а? Я теряюсь в догадках.
- Не твое дело, - улыбнулась она в ответ.
- А чье тогда?
- Ну, прости, милый, так вышло, я правда, не виновата, - мысленно извинялась она, переполненная желанием просто, безо всяких долгих объяснений и муторных церемоний, броситься ему на шею. Но вместо этого лишь сухо бросила:
- Мое. Куда хочу, туда и иду.
Владимир резко встал, отодвинул от себя стул и прислонился лбом к холодному оконному стеклу. В его воображении мрачным калейдоскопом мелькали события лаборатории.
- А ты когда-нибудь отдавала себе отчет, куда ты ходишь и где ты работаешь? - он сделал особый акцент на словах "куда" и "где", повернувшись к Анне.
- Господи, да что за бред я несу? Цепляюсь к словам? Мало прошлой ссоры что ли? - думал Владимир, глядя на нее.
- Я то? Я прекрасно отдаю себе отчет, в отличие от некоторых.
- Интересно, от кого.
- Тебя, например.
- Я не хочу ссориться, - прошептали ее глаза, - хватит уже.
- Что мы опять делаем, черт возьми? - думал он. В его голове то и дело всплывали самые теплые и нежные слова, какие только могут быть, но достичь поверхности и быть произнесенными им было не суждено.
- И каким же образом я мог дать тебе повод для столь глубокомысленных выводов?
- Всем.
- Я люблю тебя, - сказали ее глаза, - но еще больше я люблю себя.
- Я тебя тоже, - ответили его, - но ты не одна занимаешь место в моем сердце.
Переведя дух, Анна продолжила:
- И еще. Я все про вас знаю.
- Надо полагать, ты имеешь в виду меня и Лизу?
- Так кого из нас двоих ты любишь? - вопросом на вопрос ответила она.
- И тебя, и ее, - ответил он одними глазами.
- Нет, так нельзя. Решай сейчас. Вспомни, как тебе было с ней, и как со мной. Вспомни и решай.
Он снова стоял лицом к окну, чувствуя, что Анна начала приближаться к нему сзади, но остановилась где-то на полпути, слившись с мрачным отсветом теней на стенах. В самом дальнем углу, куда она бросила сумочку, кто-то посторонний затаился и наблюдал, сверкая бесплотными глазами, сливающимися с лунным светом фонарей, и клыками, зовущими на свое острие. Анну тянуло куда-то назад, но идти она пыталась вперед, поэтому, дрожа от страха, она тяжело передвигая ноги, которые тянули ее тот угол, сделала еще один шаг навстречу Корфу. На Владимира повеяло холодом, сковавшим оконное стекло белесым инеем морозных узоров с извитыми шипами, колющими его похолодевший лоб. Плачуще завыл ветер, и, видя, что человеку, стоявшему у окна совершенно безразлично все, что его окружает, узоры растаяли.
Наконец, Анна пересекла комнату из угла в угол и прижалась к Владимиру всем телом. Он повернулся к ней и больно обнял за плечи, зарывшись лицом в ее волосах.
- Вспомни, вспомни, - шептала она ему в ухо, отвечая на его прикосновения, в то время как в руке ее незаметно появилось острое лезвие ножа, а в глазу - слезинка.
От следующего холодного порыва ветра, дверь в комнату приоткрылась, и в нее резко ворвался яркий сноп электрических лучей, заставивший Владимира открыть глаза.
В комнате никого не было.

28.

Владимир, хмуря лоб, зажмурился, пытаясь сосредоточиться и вспомнить еще хоть что-нибудь. Водоворот его мыслей смешался с вихрем эмоций, подхватил его и отнес куда-то далеко-далеко на своих широких крыльях, винтообразными лопастями рассекавшими воздушное пространство по трем направляющим. Когда он открыл глаза, то вокруг него зияла кромешная пустота цвета парного молока. Подумав, что на небеса не очень то похоже, да и с чего бы ему туда, Владимир сделал шаг вперед в неизвестность, покрытую туманными клубами облачного дыма, и почувствовал, как под его ботинком затрещали битые осколки какого-то стекла. По той самой логике вещей, по какой здравомыслящая Натали не узрела пальцев в чьем-то рту и была объявлена сумасшедшей, он должен был бы наклониться и посмотреть, что там, внизу, под его ногами, но, тем не менее, Владимир поднял взгляд куда-то наверх, следя за тем, как масляный ломтик луны стремительно тает в раскаленных сливочных лучах рассветного солнца.
Все на бескрайних белёсых просторах было увешано кривыми зеркалами, отражавшихся друг друге и испускавших из себя яркие призмы радужных лучей, лавируя между которыми летали черные птицы. Где-то что-то хлопало, щелкало и гудело, клокотало, словно внутренности гигантского паровоза. Посередине всего этого расположились огромные песочные часы, в которых, прижавшись носом к стеклу, сидела Анна с испуганным выражением лица.
- Анна? - удивился Владимир, - что ты тут делаешь?
Она молчала, уставившись в одну точку перед собой и не замечая его.
- Ей, наверное, не слышно через стекло! - раздался откуда-то сверху гнусавый голос, - но если хочешь, можешь посидеть вместе с ней.
- Хочу.
- Да, пожалуйста! - где-то затрещала щеколда, подул прохладный ветер, и Владимир тоже оказался внутри часов.
- И надолго мы тут?
- Как он мне надоел со своими вопросами! Да хоть навсегда! А то здесь так скучно…
Корф встряхнул Анну за печи, но она ничего не чувствовала вокруг себя, по колено заваленная песком. Продолжая безрезультатно тормошить ее, Владимир что-то выкрикивал в звенящий стеклом воздух, но ничего не было слышно.
- Что-то ты сегодня сама доброта, - заметил главный голос гнусавому.
- А то! Я - то, что вечно хочет зла и вечно совершает благо!
- О, Гете! Ты типа умный, да-а? А "Па-арфюмера" Зю-ю-юськинда ты чита-ал?
- Кого-кого?
- Зюськинда, - на всякий случай подсказал третий голос, предпочитающий следить за событиями, нежели быть в их центре.
- Ах ,Зюськинда! Что ж меня путать то Зюююськиндом каким-то. Никогда не вводите голос в заблуждение. Любое горло прекрасно знает вкус мороженного, нечего путаться всучить ему борщ с клецками вместо холодного десерта.
- Так ведь э-ээхо!
- Какое еще эхо? Что за эхо? - спросил гнусавый, затем продолжая командным тембром, - эй, как вас там! Сейчас же выключите эхо, а то мешается!
- Эх, и вы ничего не понимаете в колбасных очистках, - раздался голос Сычихи, то ли спустившейся, то ли поднявшейся, прокравшейся неизвестно откуда.
- А ты вообще кто такая? -поинтересовался третий.
- Не твое дело. Владимир, пошли.
- Да, сейчас. Анна, вставай, пора домой.
- Нет. Она останется здесь навсегда, - властно остановила его та, которую считали ведьмой.
- Но почему?
- Она так сама захотела. Просто она еще не знает этого.
Владимир хотел было удивиться, но, оглядев зеркала и хищно кричащих птиц, понял, что бесполезно чему-либо удивляться. Ведь этим ничего не изменить.
- Ты врешь, - он сжал кулаки, - у нее не было выбора.
Сычиха лишь усмехнулась:
- Выбор есть всегда. Не правда ли? Ее спросили, но она молчала. Молчанье - знак согласия.
- Она пойдет со мной, - настаивал он на своем.
- Интересно, куда. Ты хочешь сказать, что можешь выбраться, не зная где ты?
Владимир со всей силы ударил кулаком по стеклу, надеясь его разбить, но оно не поддалось.
- Еще узнаю.
- Поздно, поздно, молодой человек, все ставки сделаны, все решения приняты, изменения более не вносятся. Твоя Анна, влюбленная, была подобна наркоману: она пыталась совместить свой собственный внутренний, вымышленный идеал с реальным человеком, к которому были обращены ее чувства; не могла жить без него, дышать без него, а от того рано или поздно должна была испытать ломку разочарования, потому что слишком долго ослепляла саму себя своими же иллюзиями. Между прочим он - это ты. Она была зла на себя и тем самым разрушила то, что было у нее внутри. Да и снаружи немало порушила. То, что ты сейчас видишь - лишь оболочка. "Секс без любви - извращение и предательство", - говорила она тебе. "Не знаю, как насчет того, что секс без любви - извращение, но и любовь без секса - исключительное издевательство. А что это тогда за любовь? Садистская, отеческая, братско-сестринская, материнская?" - вот твой ответ. Ты не хочешь всю свою жизнь просидеть в сумке своей мамочки-кенгуру, находясь рядом с ней. Ты, в конце концов, не можешь, потому что ты не кенгуру, а человек! Но она же не слышит тебя. Она слышит только то, что говорит себе сама. Как собственно, и всегда. Мальчик из элитной семьи и девочка из детдома, танцующая по стрип-клубам. Раздоры. Ссоры. Это не любовь, это болезнь.
- Да нет же, говорю. Мы любим друг друга. А ссоры. Это вышло не специально, как ты не понимаешь.
- Так и должно быть.
- Но почему же? - ему надоело с ней препираться. К тому же веки Владимира от усталости предательски не слушались и закрывались.
- Знаешь ли ты, как родилась наша вселенная?
- Да пошла ты! Еще про квантовую физику спроси.
- Не знаешь. Хорошо. Тогда я расскажу тебе одну старую легенду, поросшую мхом людского забвения. Ее рассказала мне луна зимним вечером, когда снежинки с ветром танцевали вальс, а холодные камни чуть слышно подпевали им журчащими ручьями горных обвалов. Слушай.
Та, которая считала себя ведьмой, щелкнула пальцами, и к ней, несмотря на протесты сразу всех голосов, подлетело мягкое облачко, омытое чьей-то кровью. Сычиха, скрестив ноги, уселась на него и проолджила повествование:
- Был сосуд, окутанный ярким светом, сияющим, словно крылья утренней зари, вокруг него. Лучи этого света любили сосуд, потому что больше ничего вокруг них и не было, и они постоянно наполняли его своей неистощимой энергией. Сосуд же, привязанный к ним серебряными нитями взаимных обязанностей, тоже любил их. За то, что они питали его и наполняли до краев своими чувствами. Но пришло то время, когда энергия лучей перелилась через край сосуда, это наскучило ему, и ему захотелось другого: самореализации, самостоятельности. Это случилось не рано и не поздно, а как раз тогда, когда должно было случиться, потому что все в этом мире свершается так, как нужно и никак иначе. Сосуд стал проходить через испытание неудовлетворенностью, и тогда понял, что это происходит с ним оттого, что он только поглощает энергию неистощимого и вечно прекрасного света, но никогда не выделяет ее, потому что у лучей она и так есть. И тогда этот сосуд сжался и превратился в одну единственную точку, а лучи, любящие этот сосуд, как самих себя, отступили, стали мягче, дав ему возможность самому почувствовать то, что чувствовали они, ведь это было так нужно для него. Но для них это было поздно. Сосуд покрылся трещинами, произошел гигантский взрыв, и он разлетелся на мелкие кусочки. И из одного из тех кусочков образовалась та самая вселенная, которую мы видим каждый день. Остальные его части превратились в звездную пыль, окутывающую своей тончайшей паутиной серебряных нитей вечный небосвод. Мы, мельчайшие частички нашей маленькой вселенной - тоже осколки этого сосуда: и люди, и звери, и камни, и птицы, потому нам свойственно ошибаться, это не наша вина, но наше решение, наше равновесие, с которым жить нам и только нам, осколкам этого сосуда. Даже камень живет своей жизнью, просто в столь плотном органическом веществе информационно-мыслительный процесс идет в триллионы раз медленней. И пока человек не поймет, что хочет сказать ему камень, он не сможешь понять того, что говорит ему птица.
- Раз ты такая умная, давай, объясняй, к чему это все.
Сычиха встала на ноги и отпихнула куда-то облачко, разлетевшееся стайкой черных птиц.
- Не стоит бояться своей тени, лучше поближе познакомиться с ней. Пора мне кое-что показать тебе.
Она протянула ему руку. Рубиновое кольцо на среднем пальце сверкнуло одной из своих граней. Стенки часов растворились от одного ее прикосновения, и Владимира снова унесло куда-то вслед за ней, лишь карта, витающая в воздухе, если таковой здесь имел место быть, напоминала о том, что здесь был кто-то еще, кроме зеркал, голосов, белизны и песка.
Анна, все еще находясь в часах, наполовину разбитых, сделала нерешительный шаг по осколкам тумана и почувствовала, как под ее стопой перекатывается с боку на бок какой-то гладкий маленький предмет. Она нагнулась и подняла его. В руке ее оказались крохотные песочные часы, заполненные багровым содержимым. Вдруг одна из чаш часов превратилась в глаз, тот подмигнул Анне, и она, узнав в нем себя, отшатнулась и сжала часы рукой так, что стекло лопнуло, а песок просыпался. Стекло глубоко вошло в ткани ладони. Торча из нее, словно акулий плавник, оно перегородило путь крови в каких-то капиллярах, но Анна не замечала этого, сладко улыбаясь своему отражению в одном из зеркал. Она провела пораненной рукой по щеке, и стекло оставило за собой аккуратную багровую дорожку на лице.
Анна вышла из часов, дотронулась мыском до туманного марева и, утонув в мягкой пене облака по колено, собрала в руки пригоршню пурпурных песчинок, изумленно глядя на то, как ее собственные пальцы сливаются с сыпучим веществом и утекают вместе с ним сквозь самих же себя куда-то вниз, звеня весенней капелью сосулек и трелями соловья, которыми она, сама того не замечая, невольно заслушалась.

29.

На мрачном погосте возвышалась маленькая часовенка над склепом с мраморными колоннами, до краев наполненная зелеными венками свежей хвои, ароматными лампадками, тлеющими свечками и старинными образами святых в тяжелых окладах. Скульптуры печальных ангелов с опущенными крыльями, смиренно сложенными ладонями рук, поникшими головами и глазами, скорбно воздетыми к небу, стояли по бокам от входа в часовню. Портреты в блестящих рамках, перевитых траурным крепом, были размещены по центру, рядом с тяжелыми серыми могильными плитами, местами покрытыми заростками старых мхов.
Сквозь пыль на стеклах жарким светом пробивались утренние лучи солнца, которым было абсолютно все равно, что освещать: пригородную ферму, выставочный зал в центре города или старинное кладбище с фамильными склепами. По всем углам кишели какие-то таинственные мерцающие тени, словно призраки прошлого, порожденные неровным светом свечей, окруженных плачущими каплями воска и бантами крепа на своих основаниях.
Владимир сделал шаг в сторону окна, разглядывая все те венки, лампадки и прочий погребальный вздор, который, словно инфекционное воспаление, поразил своими ветвистыми опухолями все окружающее пространство. Пахло тленьем, всепоглощающим сепсисом, и Владимир зажег сигарету, решив покурить, чтобы хоть как-то перебить ужасный запах. Когда оранжевый огонек медленно дополз до фильтра, постепенно обваливаясь чешуйками серого пепла, он отошел от окна к середине часовни. "Владимир Корф", - прочел он свое имя на могильной плите. Сигарета непроизвольно упала на пол, и нога чисто инстинктивно затушила ее.
- Владимир, и ты здесь? - услышал он за своей спиной нежный как никогда голос Анны.
- Да, это я, - рассеянно ответил он, чувствуя, что ему уже с первых слов надоело с ней разговаривать, ведь ни один их разговор ни до чего путного не доводил; что ему хотелось просто обнять и прижать к себе, чтобы не потерять хотя бы вторую половинку своего сердца также глупо, как и первую. Ему казалось, что с нахлынувшим на него, разум плохо справляется. Между тем, Анна сама подошла к нему и положила его ладони на свои бедра, начиная разговор:
- Когда ты приближаешься ко мне, я чувствую твои пальцы на своей коже, слышу, как твой голос льется в мои уши, словно пьянящий горный коньяк, знаю, как глаза твои смотрят на меня и раздевают. Ты можешь знать обо мне все, оставаясь для меня загадкой, которая то приближает свою разгадку, то отдаляет, издевается, но не бросает, чтобы помучить меня собой подольше. И так было всегда…
Внезапно солнце скрылось за горизонтом, часы на ратуше пробили полночь, и склеп преобразился: стены его раздвинулись, заметно расширив пространство, потолок как будто поднялся вверх, а все ритуальные атрибуты оказались где-то в тени, на заднем плане, так что их совсем не было видно. Оконные проемы моментально выросли в длину и ширину, покрылись прозрачными витражами в ажуре извитых чугунных арабесок, меняющих рисунок своего причудливого орнамента каждую секунду. Под мрачный свод потолка взлетел оркестр беснующихся свечей, лижущих своими алчными огненными языками старинный камень и источенные червями времени балки черного дерева. С улицы в окна мягко струился пепельно-дымчатый лунный свет, заботливо и учтиво расстилающий палас лунных дорожек от самой поверхности земли до бескрайних просторов космоса. Ветер тихо начал перебирать призрачные струны печальной звездной арфы, и из-под них полились нежные стонущие звуки старого доброго вальса, забытого и брошенного в самый темный застенок исторической памяти. Это был не тот вальс, что веселит сердце и вызывает радостные улыбки; это был танец ночи, это была та музыка, что выворачивала душу наизнанку, заставляла ее рассыпаться шипучими, словно шампанское, брызгами фонтана эмоций и забыть про все, унося своего слушателя, околдованного волшебным ритмом и звуками вслед за собой в небытие. Вскоре в канву переливающегося эпического речитатива струн властно прокрались судьбоносные аккорды гигантских труб лунного органа. Пляска свечей стала более спокойной, и их зловещие огоньки слились в одно большое мерцающее золотисто-кровавыми отблесками облако, тускло отражающееся в зеркальных плитах каменного пола. Луна, умывшись свежей ночной кровью, вынырнула, наконец, из-за полупрозрачной ширмы туч обновленная в своей первозданной красе, сияя мертвенной бледностью лицевого диска и делая лунные дорожки еще ярче, в то время как сама ночная фея прислушивалась к чарующим звукам музыки, от которых кровь стыла в жилах, и в упоении начала отстукивать ногой ритм, шепотом шелестящего по траве бриза приговаривая:
- Un, deux, troix…
Владимир и Анна оказались одни в просторной полутемной бальной зале. Ночь преобразила их обоих, сведя в последний раз вместе друг с другом и надев на их лица черные бархатные полумаски, чтобы от прощания не было так мучительно больно, как будет. На Анне было вечернее платье из атласного шелка, цвет которого не поддавался определению, переливаясь в блеклом свете свечей то голубоватой, то сиреневатой искринкой. Оно элегантно обрисовывало плавный, но четкий контур ее грудей и бедер, а дымка длинного шлейфа, словно каскад водопада струившегося вдоль ее силуэта, слегка развевалась в легких порывах ласкающего ледяными иголками промозглого ветра, и Анна, залитая багряными отсветами луны, взяла его краешек правой рукой, облаченной в упругую белую митенку из тончайшей лайки, обтянувшей ее руку до самого локтя. На Владимире поверх белоснежной рубашки был небрежно наброшен развевающийся черный плащ.
- Разрешите пригласить вас на тур, - взял он под руку Анну, и они закружились в вихре трехдольных фраз стенающей арфы по скользкой поверхности пола, почти не прикасаясь к нему ногами, будто бы паря над ним на крыльях музыки.
Его левая и ее правая рука крепко держали друг друга, пока в ее узкой ладони, где были зажаты скомканные складки края переливающегося шлейфа, не прорезался бутон загадочной черной орхидеи. Владимир остановился и разжал руку Анны. Он поднял ее к свету луны так, чтобы они оба могли видеть, как единственный раз в тысячелетие распустится этот удивительный цветок, венчик которого будет покрыт багровыми туманными каплями ночной росы.
Когда орхидея развернула свои сочные упругие лепестки, Владимир двумя пальцами осторожно сорвал ее с ладони и протянул Анне. Она на мгновение уткнулась в нее носом, упиваясь влажным пряным ароматом окровавленной кожицы, и отдала ему обратно. Владимир бережно воткнул цветок Анне между грудей в глубоком разрезе шелкового декольте. По ее телу прошла легкая приятная изморозь, зыбь которой перекатывалась с ладоней на щеки, потом вниз по плоскому животу на бедра и обратно. Галантно поцеловав раскрытую кровоточащую ладонь девушки, Владимир хотел было что-то сказать ей, но так же внезапно ,как все началось, музыка смолкла, свечи опустились на свои привычные места в канделябрах и по-обыденному начали вяло чадить. Они снова оказались в склепе.
- Мне действительно очень жаль, что все так вышло, - мягко сказал Владимир, зарывшись лицом в ее волосы.
- Правда?
- Да.
В этот же момент, та, которая считала себя Анной, начала таять, словно свечной воск от яркого пламени. Владимир обнял ее за талию и рывком притянул к себе, лаская своими пальцами ее спину и грудь. Она расстегнула несколько верхних пуговиц его рубашки, провела рукой по накаченному бицепсу и заплакала, увидев, как сквозь ее прозрачные пальцы просвечивает его полное жизни тело. Губы их на прощание встретились и сомкнулись в одном долгом и упоительном поцелуе, который, как им казалось, возносил их на самую вершину небес целую бесконечность, в следующий же момент ставшую для них лишь мимолетным наваждением. Весь мир в бешеном вихре закрутился вокруг них, отчего у обоих закружилась голова, перехватило дыхание. Его глаза рассеялись в ее глазах лучами рассветного тумана, она же тем временем продолжала таять, растворяясь в собственных слезах, становясь все более и более прозрачной и неосязаемой, но только не для него.
Неизвестно, как долго он пробыл в часовне, но когда он открыл зажмуренные глаза, никакой Анны не было и в помине, лишь на холодных плитах каменного пола лежало маленькое пушистое перышко сиреневого цвета. Он нагнулся, чтобы поднять его, и только прикоснулся к перу рукой, как пол задрожал, плиты покрылись трещинами, раздвинулись, и из разверзшейся в полу дыры с постоянно осыпающимися краями, показалась рука той, которая считала себя Анной. Она схватила Владимира за ногу и потянула вслед за собой.
- Ты будешь со мной. Ты будешь дома, - свистел ее голос.
- Ты дома, когда ты на земле, а не в земле, - ответил он ей.
Ее рука разжалась и, опустившись вдоль расслабленного, словно тряпка, тела безжизненной плетью, провалилась вместе с Анной куда-то в огненную бездну, зиявшую под ними. Владимир подтянулся вверх на одной руке и попытался вылезти на почти что сомкнувшуюся поверхность пола, который снова начал постепенно обваливаться на него, засыпая острыми и тяжелыми кусками того, что некогда было горной породой. Один камень на миг приостановился и подмигнул Владимиру.
Почему-то именно в этот момент ему дико захотелось жить, захотелось просто на мгновенье вдохнуть в себя воздух с одной единственной целью: чтобы тут же выдохнуть его и получить новую порцию. Захотелось просто смотреть на бездонное иссиня-черное ночное небо, усыпанное мерцающими светлячками перламутровых звезд, вдыхать в себя ароматы невзрачных луговых цветов, ловить ладонью хрустальное кружево снежинок зимой, а летом наблюдать за кудрявыми гребешками волн на бескрайних морских просторах под жарким солнцем и бессмысленно улыбаться зеленым кронам деревьев над своей головой.
Он вдохнул полной грудью и закричал.

30.

Направо и налево чернели мрачные таинственные пропасти, и туманы, клубясь и извиваясь, как шипящие змеи, сползали куда-то вниз по морщинам скал, похожих на остро отточенные шипы, будто чувствуя и пугаясь приближения восхода солнца. Тихо было везде: и на небе, и на земле, только изредка холодный колкий ветер завывал в полуразрушенных печных трубах Старого Города, приподнимая лучистые, покрытые инеем гривы лошадей, впряженных в солнечную колесницу, готовящуюся к торжественному выезду на утренний небосвод, по которому белокурая заря заботливо расстелила вытканный сиреневыми и розовыми облаками ковер. Чей-то крик неестественно прорезал предрассветную тишь.
- Ну и чего ты орешь, как на пожаре? - спросила Сычиха Владимира.
Было слышно, как где-то из одной чашки часов песок пересыпается в другую, как с треском давится подметками обуви битое стекло, как с грохотом рушатся каменные плиты холодной гробницы и как птицы рассекают воздушное пространство своими крыльями. Шестерки пик, тузы черви, семерки бубен и дамы треф - карточный домик иллюзорных человеческих представлений о том, что считается жизнью, со скоростью южноамериканского торнадо рушился на глазах Владимира и разлетался в прах, выстилая перед путниками узкую и топкую дорогу меж заоблачных нив желаний кровавыми подтеками свежих лепестков красных гербер.
Где-то далеко от них, там, на земле, маленькие дети смеялись, играя в мяч во дворе какого-то старого дома в центре города, где они жили. Их ботинки весело топали по лужам, окатывая одежду прохожих грязными брызгами. Люди невольно оборачивались на них, кто-то хотел было отругать их и оттаскать за уши, но лишь улыбался, видя довольные весной и расцветающей жизнью конопатые мордашки. Из-за открытой балконной фрамуги на четвертом этаже доносились крики ссорящихся людей. Громко хлопали двери. Вдребезги разбилась стопка из десяти тарелок, только что вытащенных из посудомоечной машины. Дети, прекратив игру и перестав смеяться, испуганно подняли чистые глазенки к небу, в ожидании того, что родители перекинут свой страшный гнев на их ни в чем не повинные головы. В одном из них Владимир узнал себя в детстве.
В это же мгновенье луч света переместился на старинное здание центрального колледжа. Был конец зимы. Тающие снега горели румяным блеском раннего утра так весело, так ярко, что, казалось, они готовы взлететь в небо, взорваться и рассыпаться на весь мир капелью заразительных смешинок. Мальчик и девочка, оба еще совсем подростки, взявшись за руки, бежали дворами и закоулками с опостылевших школьных занятий куда-то в центр города. Все еще опасаясь воображаемой погони учителей, они остановились на углу какого-то дома, чтобы перевести дух. Сбившееся от долгого бега дыхание стало постепенно приходить в норму, мышцы ноюще свело от усталости, и они, сев на корточки, прислонились друг к другу спинами. Они сами того не заметили, как лица их повернулись друг к другу, и как раз когда он сосчитал все веснушки на ее носу, губы их приблизились и слились в единое целое. Внезапно тающие сосульки в промерзшем за зиму водостоке решили всплакнуть от умиления, и юных голубков окатило ушатом холодной, но вкусной талой воды.
- Что это было?
- Ээээ, не знаю. Кажется, Володя, мы поцеловались, стоя под водосточной трубой, - звонко рассмеялась Лиза.
Солнце чуть показалось из-за темно-синих силуэтов старинных зданий. Над ним зияла неприветливая кровавая полоса, готовящаяся расслоиться на нежные облака, тщательно прорисованные тонкими мазками кисти заката по шелковому полотну недвижимого неба.
Из раскрытой входной двери бара доносились приглушенные звуки современной музыки. Заведение еще только открылось, поэтому посетителей не было и в помине. За стойкой сидели двое: подозрительного вида тип в клетчатом пиджаке и девушка в джинсах и корсаже. Мужик смачно ущипнул Анну за бок, чуть было не повалив ее на пол.
- А теперь надень на свое лицо лучшую из твоих улыбок, и пошли. В кои то веки репортеры пожаловали.
- Но я так хочу отдохнуть…я же объясняла, что не только здесь работаю… - без особого энтузиазма отмахивалась она от него.
Он налил до краев стакан какой-то выпивки и протянул ей.
- Взбодрись. Когда-нибудь, детка, ты поймешь, что отдохнуть мы сможем только в гробу.
- Да пошел ты, - устало бросила Анна типу в клетчатом пиджаке, медленно потягивая виски с содовой.
Раздался хлесткий звук пощечины, и она упала со стула. Схватив ее за руку и подняв на ноги рывком, он резко скрутил ей руку, отчего лицо девушки побледнело.
- Нет, дорогуша, это ты пойдешь, будешь улыбаться и шевелить булками, как миленькая. За что я тебе деньги плачу?
В бар, словно мексиканский смерч в полуденную сиесту, ворвался Владимир, одним ударом поваливший мужика на пол.
- Пусти ее, подонок.
Тот не оставался в долгу, всеми силами пытаясь отбиваться от разбушевавшегося Корфа.
- Владимир, не смей! - кричала Анна не своим голосом, пытаясь их разнять. Владимир не слышал ее, постепенно превращая типа в клетчатом пиджаке в нечто наподобие боксерской груши.
- Теперь можно и пострелять, да? - скептически скривив рот одернула его Анна.
Виновато и, в то же время, раздраженно взглянув на нее, Владимир неуверенно сказал:
- Ты мне обещала, что больше никогда сюда не придешь.
- Не лезь в мою жизнь! - крикнула она ему, в то время как избитый мужик, матерясь и чертыхаясь, еле передвигая ноги, поплелся куда-то в хозяйственные помещения.
- Хорошо, - коротко ответил Владимир, подошел к ней, погладил по зардевшемуся синяку на щеке и, в последний раз взглянув на нее, направился к выходу.
Анна стояла среди перевернутых стульев в самом центре зала, глядя на то, как подошвы его ботинок ритмично, плавно и мягко, словно лапы льва, отсчитывают каждый его шаг и быстро уносят его от нее навсегда; как легкий бриз играет в его волосах и слегка колышет его надменный стильный плащ сноба, покорившего не одно женское сердце. Она улыбалась ему вслед блаженной, с поволокой на глазах улыбкой, всеми клеточками своего тела ощущая накатившуюся на нее волну пустоты, нежности и тишины, которую нарушил бряцающий стук связки ключей о зеленую поверхность бильярдного стола.
Загородом, над бескрайними полями, поросшими ракитой и бузиной около высоковольтных вышек, раздавался ровный гул самолета, только что взлетевшего с маленького частного аэродрома. Залитые апельсиновым соком заката перламутровые облака, словно тюлевые занавески, чуть прикрывали грязно-серый небосклон, казавшийся сиреневым в дымчатых прорехах своего покрова. Белоснежная Cessna Citation 525 с тонкой серебристой полоской по фюзеляжу плавно разрезала эти тюлевые занавески своими элегантными крыльями, будто их, занавесок, не было и в помине.
Самолет направлялся в Петербург. Единственным пассажиром на его борту был Владимир Корф.
Воспоминания о том, что уже когда-то случилось, отошли на задний план и рассеялись за спинами путников зябкой рыхлой дымкой, путающейся в бескрайних сводах клубящихся облачных грез. Теперь Владимир шел вслед за Сычихой в бескрайнее облачное никуда и видел, как на земле люди убивали друг друга из-за мятых бумажек и кусков металла; как неизлечимая болезнь мимолетом прикасалась то к одному, то к другому из них, чтобы увести за собой туда, что они называют миром иным, не зная, есть ли он вообще; как чайки с плачущими криками летали в поднебесье над бушующим морем, в котором тонули, встретясь с позабытой миной, подводные лодки; как самолеты взлетали с земли, чтобы через несколько часов сесть на нее обратно, но никогда более не приземлялись; как поезда сходили с украденных на металлолом рельсов и как горели пни спиленных деревьев, имитирующие верховой пожар тех лесов, которые уже несколько суток как были проданы заграницу.
- Ты все еще хочешь вернуть назад Анну? - спросила она его.
- Да, - ответил он незамедлительно.
- А такая дама, которую свободой зовут, тебе как будто больше не нужна?
- Поеду в Нью-Йорк, посмотрю на статую, раз ты так хочешь, - буркнул он.
Та, которую считали ведьмой, хмыкнула. Потом спросила:
- А Лиза?
После горьковатой паузы, он, медленно растягивая звуки, тихо сказал:
- Лизу не вернуть.
- Может, хоть теперь ты решишь, что тебе больше нужно? И нужно ли тебе было все то ,что у тебя было. Зачем тебе нужна была Лиза и зачем Анна.
Медленно, словно сахар, тающий в остывшей жидкости чая, перед ними возникли робкие неровные очертания какого-то жилья. Они становились все четче и четче, в одно мгновенье преображаясь и приобретая новые очертания.
Бамбуковые жалюзи на окнах, белый раскладной диван, металлический стеллаж, ширма с каким-то этническим рисунком и журнальный столик со стеклянной крышкой постепенно заняли свои места.
Около раскрытой форточки стоял мягкий офисный стул на колесиках, на котором, откинувшись назад, неподвижно, в безжизненной позе сидела девушка. За окном светлый спектр красок дня молниеносно сменялся ароматными терпкими тонами ночи, затем снова становилось светло, затем темно, как будто сутки над Городом пролетали с баснословной частотой за полминуты.
Лицо Анны вначале бледнело, цвет его становился все более и более землистым, потом оно приобрело зеленовато-голубоватый оттенок, сменившийся каким-то серым, безжизненным, неприятным. Ссохшиеся губы ее улыбались, произнося какое-то свое последнее слово. В распущенных кудрявых локонах ее волос свила себе гнездо большая черная птица, выклевавшая ее открытые глаза, смотрящие куда-то в небо с удивлением, трепетом, радостью и испугом.
Под окном, где-то далеко на земле, время от времени сновали какие-то люди, не замечая под своими ногами осколков упавшего с двадцать четвертого этажа бокала. Багровые капли жидкости вина уже давно впитались в асфальтовую крошку, а въедливые неровные кляксы от них уже давно смыли потоки обильного дождя.
Потом в квартиру снова бесцеремонно вломились какие-то люди, взяли Анну под руки и стали снимать с нее мерку для гроба точно так же, как некогда какие-то другие люди снимали мерку для ее свадебного платья, которое ей так никогда и не пришлось надеть.
- Это что? Почему? Когда, в конце концов? - срываясь, закричал Владимир.
Снова все отмоталось назад, и мимо двадцати четырехэтажного дома, шипя треском сгорающего топлива, стремительно пронесся оторванный дымящийся фюзеляж Cessna.
- Взрывная волна разорвала ее сердце. Ты был так близко, и так далеко, что, может, она даже могла видеть тебя.
- А когда об этом стало известно.
- Вчера. Сегодня ее похоронили на центральном кладбище, там, где старинные склепы, около изгороди. Теперь ты можешь понять, почему она так и не открыла тебе дверь, когда ты приходил.
Владимир пристально посмотрел на ведьму. Он ничего и никогда не говорил ей ни про дверь, ни про ключи, ни про засохшие в своих ярких целлофановых саванах букеты цветов, валяющиеся около входа в квартиру.
- Оставь меня здесь ненадолго одного, пожалуйста.
- Хорошо, но немного позже.
В воздухе, лавируя между ветвей деревьев, колыхавшихся в порывах ветра, медленно пикировала восьмая карта старшего аркана, на которой был нарисован гроб. Владимир немного отстранился в сторону, давая возможность карте упасть на мокрый грунт, не касаясь его одежды.
- Вообще-то гроб во многих культурах означает возрождение, - заметила Сычиха, видя, как тот отстраненно разглядывает литографический рисунок.
- А что нам всем с того?
- Ничего. Просто, может быть, Анна захотела вернуться и отомстить всем тем, кто когда-то заставлял ее почувствовать в своей тарелке. А таких, поверь, было очень много, ведь она была практически безответным созданьем. Людям же свойственно унижать тех, кто слабее их. Несправедливость, но факт. Ты же не мог круглосуточно быть с ней рядом, правильно?
- Так значит, это все она? - глухо и тихо услышал Владимир звуки собственного голоса.
Та, которую все считали ведьмой, лишь рассмеялась:
- Каким образом, если она была одной из первых в этой цепочке?
Знакомая и Владимиру, и Сычихе, черная птица слетела с подоконника окна на двадцать четвертом этаже.
- А как же тогда то, что творилось в самолете и лаборатории?
- Буря. Шторм. Было перевернуто все. Выбитые стекла летали, а проводка была изорвана. Стихия, и ничего более.
- Попробую поверить. Но тогда как же все остальное? Странная птица в самолете? То, что случилось с Натали? Почему, в конце концов?
- Потому что если у вас больное воображение, которое влечет за собой бурные последствия, сопровождаемые буйным поведением и галлюцинациями, то вам не следует курить, употреблять алкоголь и наркотические вещества.
- Не увиливай от ответа.
- Хорошо. Начну по порядку. Ты спрашиваешь, почему? Потому что нельзя допускать в машинное отделение человека, практически не сведущего в инженерном деле. Подкрутив болт на передатчике напряжения к пульту управления, твой друг сам того не заметил, как порвал один тоненький провод, такой маленький красненький провод, который оказался сонной артерией самолета, которую трогать категорически нельзя. Произошло замыкание и взрыв, чему ты был непосредственным свидетелем. Из-за безответственности погибли два ни в чем не повинных человека, пилотирующих ваш рейс. Хотя, ничего не бывает просто так. Значит, было за что.
- Почему два человека? Как же тогда Андрей?
- Андрей, хотя это и странно, действительно выпрыгнул из самолета с парашютом, как ты сказал его матери, чтобы ее успокоить. Неувязка заключается в том, что, то ли от халатности укладчика, то ли еще по каким причинам, одна из бечевок оказалась слишком тонкой и порвалась еще до того, как парашют смог раскрыться. Что ты на меня так смотришь, как будто у меня пять рук и две головы? Рассказать тебе про остальных?
Владимир нетвердым кивком согласился.
Но та, которую считали ведьмой, уже растаяла где-то за его спиной. Стекло вновь странно хрустнуло под его ботинком, утопающим в облачном мареве, он опустил вниз глаза и увидел, что это всего лишь битые бутылки на потрескавшемся асфальте заброшенного стадиона, стыдливо прикрытые пеленой почтительных туманов, которые повсюду были разостланы известной злодейкой весенней сыростью. На возвышении ветерок чуть покачивал старые качели, ржавые петли которых то и дело обреченно поскрипывали, имитируя песню-плач древних дверных засовов.
- То есть, все это лишь игра воображения? - неуверенно спросил он мерцающую пустоту перед собой.
- Что все и что игра? Кто тебе это сказал? - донесся из спустившегося на город тумана голос ведьмы, после чего все стихло. Вокруг не было ни единой души. Где-то за редкими чернеющими рядами криво подстриженных кустиков виднелась огромная лужа, больше похожая на озеро, в котором неприветливо отражалась надменная луна. Она сегодня была в плохом настроении, а потому время от времени застенчиво ныряла за кованную звездными осколками ширму туч ,чтобы через несколько мгновений выйти обратно в свой вечный поднебесный дозор с недовольным лицом.
Пожав плечами, Владимир, ругнувшись про себя, молча закурил и медленно направился в сторону искрящихся огней автострады, чтобы до полуночи успеть в больницу, ведь, как бы там ни было и с чем только черт не шутит, а следствия никто не отменял, и ни Лизы, ни Анны ему было не вернуть.

31.

Владимир лежал на своей койке, глядя, как по тоненькой желтенькой полоске между дверью и полом мелькают чьи-то ноги, причем по обуви, надетой на эти самые ноги, ему можно было с легкостью угадать того, кому эти ноги принадлежат. В ярко-голубых бахилах ходили посетители; задержавшиеся на дежурство студенты - в кроссовках; белые шлепанцы на удобной танкетке принадлежали врачам; медсестры были в туфлях. Если вдоль полоски медленно шаркали чьи-то домашние тапочки, это значило, что мимо двери в его палату прошел какой-то пациент.
- Что же все-таки тебе больше нужно? - спросил его внутренний голос, по крайней мере, Владимиру показалось, что это был именно внутренний голос, а не какой-либо еще другой.
В какой-то момент глаза его уставились в одну точку, не мигая, но и не закрываясь, поэтому он не заметил, как узенькая полоска света между дверью и полом стала расширяться к правому своему краю, где на двери была ручка. Постепенно она доросла до размера целикового дверного проема, заливая искусственным желтым светом всю палату, до того утопающую в сумеречном мраке, прокравшемся из окон с улиц города.
В желтом дверном проеме зачернела фигура Марьи Алексеевны в белом халате, похожая на картонный трафарет при таком освещении.
- Czy pani moze mi pomoc? - раздался болезненный голос за ее спиной.
- Да, конечно же помогу. Подождите минуту в коридоре. Вот, присядьте. Или позовите медсестру.
Она вошла внутрь комнаты, закрыла за собой дверь, включила свет и присела на стул рядом с кроватью, испытующе глядя на Владимира. Видя его маслянистые глаза с жировидной поволокой, блестящие в свете лампы, висящей в коридоре, она поставила на тумбочку маленькую шкатулочку из фаянса. Владимир повернулся к тумбочке и потянулся рукой за емкостью, чтобы посмотреть, что же там внутри. Как ему показалось, даже ножка кровати скрипнула от удивления, потому что в шкатулке оказался кокаин.
- Это у вас откуда? - спросил Владимир у Марьи Алексеевны.
- Ты думаешь, что, будучи хозяйкой всего этого, - она обвела руками комнату, рисуя в воздухе контуры больницы, - я не смогу достать тот или иной лекарственный препарат?
- Но это же не лекарство.
- Вот тут ты ошибаешься.
- Странно, я почему-то всегда думал, что вы меня ненавидите, как впрочем, и всю мою семью.
- А так и есть, - улыбнувшись, ответила она, выходя из палаты.

32.

- А что у нас сегодня на обед? - раздался за спиной Варвары бодрый и знакомый голос.
- Как что? - вздрогнула она от неожиданности, не заметив, как кто-то прокрался в ее царство - царство кухни, наполненное вкусами и ароматами пищи всех народов мира, - то есть, еще не знаю. Я здесь только шеф-повар. Меню определяет хозяин, а он сейчас в костеле, то есть, здесь его сейчас нет.
- Ясненько. Тогда я, Варвара, с твоего позволения, подожду пана Шулера. Хотя, о чем я, это ведь я придумала выкупить "Кряжистый мрав" у тех китайцев.
- Что-что? Масло шипит, я не расслышала, - ответила кухарка, жестом отдавая какие-то указания младшим поварам.
- Я говорю, все тут у вас осталось по-прежнему. Так же уютно и спокойно. Я, пожалуй, пойду подожду в зале.
- А, это да. А вы, вообще, кто?
Когда Варвара, наконец, повернулась к посетительнице, то от удивления чуть не села на раскаленную сковородку. За ее спиной, улыбаясь белоснежными, некогда натуральными, а теперь фарфоровыми зубами на никелевых штифтах, стояла Полина. Варвара ущипнула себя за мясистый локоть и закрыла ладонью глаза, изучая сузившимися в темноте зрачками красноватые пятнышки света на черном фоне ладони, плотно закрывшей собой лоб и нос. Когда через мгновенье она опустила руку, Полины уже не было.
- Или была, но уже ушла? - спросила кого-то незримого кухарка, медленно приходя в себя.

33.

- Можно войти? - раздался из-за двери приемного отделения полиции дрожащий женский голос.
- Да, конечно, чем обязаны, пани?
Дверь распахнулась, и в комнату вошла молодая красивая женщина, похожая на рассерженную модель, сбежавшую из опостылевшего агентства прямо со съемок, забыв сменить дизайнерскую одежду на повседневную. Точеные ноздри ее едва заметно раздувались, а капризный изгиб сочных розовых лепестков губ чуть скривился на бок, слегка обнажая два ряда не очень крупных белых зубов.
- Вы разбираете дело…, - Ольга достала из сумочки блокнот на блестящих золотых кольцах, открыла его на нужной страничке и продолжила, - …Cessna Citation 525 от февраля две тысячи пятого года?
- Ну, да, - ответил ей моложавого вида следователь-брюнет в модных очках, только что отправивший напарника за кофе к автомату за углом. На спинке его офисного кресла висел совсем еще новенький китель с капитанскими погонами.
- Я хочу сказать, что это я виновата в смерти господина Романо..
- Не понял, - перебил он ее на полуслове, от удивления поправляя очки, - в каком смысле?
- В прямом.
- В смысле, что вы решили устроить явку с повинной? - улыбнулся капитан, - выпейте лучше воды, пани, - протянул он ей стакан, - и присаживайтесь, а то как-то даже неудобно.
Ольга села, но стакан с водой отодвинула от себя изящным жестом узкого запястья, перевитого элегантной паутинкой платинового браслета.
- Вы мне не верите, да? - спросила она.
В этот момент в комнату с серыми стенами вошел напарник с двумя маленькими картонными чашечками, в которых аппетитно дымился кофе экспрессо. Судя по погонам, он был старшим лейтенантом. Он слышал больше половины разговора Ольги со следователем, а потому, поставив чашки с питьем на полированный стол, что-то задумал и заговорщически стал жестикулировать за спиной девушки.
- Ну, хорошо. Чистосердечное признание, как говорится, облегчает наказание, - подмигнул полицейский напарнику со словами, - надень на нее наручники.
- Это что, обязательно? - заерзала Ольга на стуле.
- Конечно, пани. Неотъемлемая часть процедуры. Сейчас заведем на вас дело, сфотографируем, снимем отпечатки пальцев… - брюнет, сидящий за столом, закурил.
- А можно все то же самое, только без наручников? - испуганно косясь на второго полицейского, пробормотала, Ольга.
- Нет, - словно отрезали ей.
- Но я же сама пришла.
- А дело Cessna уже закрыли. В связи с отсутствием подозреваемых и доказательств, ответил ей первый.
- А как же я?
- Господь и да простит вам ваши ужасные прегрешения, - молитвенно сложив руки, ответил он ей, убирая наручники, - может, кофе?
- Нет, ну так же нельзя! Я требую продолжения расследования!
- Послушайте, пани, сейчас вы расстроены, у вас сейчас, если выражаться юридическими терминами, состояние аффекта, шли бы вы домой лучше, - пролистав несколько страниц и убедившись, что на букву "Р" в списке потерпевших значится только одна фамилия, следователь спросил, - я так понимаю, конкретно вас интересует судьба Александра Романова, гражданина Российской Федерации?
Ольга чуть заметно кивнула.
- Он вам кто?
- Эээ, - замялась она на секунду, - дальний родственник. Выросли вместе, и все такое.
- Ясно. Да будет вам известно, хайджекинг и бандитизм в пригороде процветает, к сожалению, - добавил капитан в сторону, и, туша в старой металлической пепельнице бычок, продолжил, - так что преступник вскоре объявится где-нибудь еще.
- Хорошая была машина у вашего дальнего родственника? - спросил старший лейтенант, делая особый акцент на слове "дальний"
- Да. Наверное…
- Ну, тогда все понятно. Если что, мы вас разыщем и обо всем сообщим.
- Нет, вы не поняли меня. Я очень виновата, и я не смогу жить спокойно, пока не искуплю свою вину.
- Да в чем, в конце концов?
Ольга, закрыв глаза и качая головой, молчала, теребя серебристые кисточки шарфа.
- Ну, сходите в церковь, исповедайтесь, в конце концов, может вам легче станет. Или обратитесь к психоаналитику, если вы предпочитаете религии эту конкурирующую с ней сферу, - осторожно накидывая Ольге ее плащ на плечи, советовал лейтенант.
- Да, наверное, вы правы, - упавшим голосом ответила она ему, расправляя складки плаща, перед тем как покинуть участок. Разговаривая будто бы сама с собой, она вяло продолжила:
- Меня еще позавчера мать просила вместо нее поставить свечу за здравие Папы Римского, а я как-то и позабыла об этом...
- Вообще-то Понтифик умер еще прошлым вечером, - заметил лейтенант, разглядывая Ольгу сверху донизу притворно сочувствующим и понимающим взглядом.
Ольга привстала со стула, сделала, наконец, глоток из прозрачного стакана, неловко поставила его обратно, расплескав воду, скривилась, закрыла рот ладонью, резко схватила сумку в охапку, посмотрела на полицейских и, захотев было попрощаться по-человечески, вышла, с досадой махнув на все рукой.
- Осторожней, пани, высокий порог! - покачав головой, крикнул ей капитан вслед, когда она, быстро и грациозно передвигая ноги в бордовых сапогах на шпильке, бросилась бежать к лестнице.
- Черт, нужно было узнать хотя бы имя, - сказал он, когда Ольга пропала из его поля зрения.
- Что ж вы не подсуетились то, господин капитан?
- Так ты же, как всегда, мать твою, перехватил инициативу!
- Я? - засмеялся лейтенант, закуривая, - причем тут я то? Я вообще за кофе ходил.
Через минуту-другую за окном отделения раздался неприятный жалобный визг автомобильной резины, которую резко сорвали с места парковки, выжимая из машины все ее лошадиные силы, начиная с самого разгона. Шины увековечили свой автограф на асфальте, оставив за собой четыре мозаичных продолговатых следа черно-серого цвета, и золотистый хэтчбэк унесся в пыльную даль широкого шоссе куда-то в пригород.
Это Ольга резко повернула ключ зажигания и выжала педаль газа до упора.
Она исключительно инстинктивно нажимала на педали, руки ее нервно подрагивали, а по щекам медленно катились слезы. Она думала об Александре, о своем одержимом желании оградить его от всяческой опасности и телефонных звонках по тридцать раз на дню. Если бы не она, он бы вернулся раньше и не напоролся на собственного убийцу. Так думала Ольга, машинально поворачивая руль ленивым жестом уставшего от жизни человека. На семнадцатом километре был резкий поворот, про существование которого она напрочь забыла. Резина еще раз взвыла, из-под шин высыпалась вялая струйка искр и Ольга, не справившись с управлением, полетела в ухабистый обрыв кювета. Два раза перевернувшись через себя и врезавшись в высоковольтную вышку, машина, наконец, остановилась. Бензобак случайно напоролся на одну из железных крючьев основания, и через несколько секунд из-за густых зарослей бузины раздался внезапный взрыв, своим алым пятном озаривший все вокруг.
Никаких птиц в этот момент не пролетало, вообще, казалось, природа затихла и оцепенела, с удивлением глядя на картину, разворачивающуюся перед ней.

34.

Владимир проснулся в своей палате, до краев переполненный ощущением того, что все, чему было суждено свершиться, уже произошло и больше никогда уже не повторится. А уж тем более не сможет быть исправлено по чьему-то желанию. Он был там же и видел то же: тот склеп, тот вальс, ту Анну. Постепенно он смог реставрировать в своей памяти очередной сон-реквием по своей ненайденной сказке и по тем, кто в эту сказку не верит, в отличие от него самого.
Полуденный луч солнца скользнул по его лицу и заставил поежиться. Мигом вскочив с постели и пролетев практически бегом по тихим больничным коридорам, он рывком открыл дверь в кабинет главной, несмотря на вялые протесты секретарши.
- Марья Алексеевна, вы не…
- Да, заходи, - перебила она его, - как ни парадоксально, - она усмехнулась, - и это тоже прошло, а я еще здесь. Хотя я не об этом хотела с тобой поговорить, - она закурила, уставившись в одну точку под потолком. - В-общем, я только что послала фельдшера оформить твою выписку.
Им предстоял еще достаточно долгий разговор.

35.

На мрачном погосте возвышалась маленькая часовенка над склепом с мраморными колоннами, до краев наполненная зелеными венками свежей хвои, ароматными лампадками, тлеющими свечками, и старинными образами святых в тяжелых окладах.
Тихие могилы были покрыты сонной пеленой тумана, который мягким и пушистым пологом испарины покрыл надгробные плиты, под которыми неровными рядами расположились усопшие. Все они были спокойны. Все они крепко заснули, никогда более не собираясь просыпаться. Сквозь деревянные стенки их гробов уже давно проползли черви, жужелицы и прочие гады, питающиеся продуктами белкового распада, источив их в трухлявую стружку; некоторые из них уже даже успели пробраться в носовые и ушные ходы покойников и вовсю копошились в их внутренностях. Но даже этим они не могли разбудить их.
Вдали от всех остальных стояло совсем маленькое и свежее надгробие той, которая считала себя Анной некогда. Коллективный сон разума породил из нее чудовище, крушащее все, что попадалось ему под руку. Было ли все так на самом деле - осталось во снах тех, кто создал ту, что считала себя Анной. Создал ее оболочку, не задумываясь над тем, что было внутри. Когда же один лишь только человек пробудился от этого сна - чудовище само по себе исчезло, растворилось, рассеялось в бескрайней воронке небытия, оставив тех, кто еще оставался на земле, у себя дома, в покое. Достаточно было лишь одного слова, и слово это было - "да", которое ни к чему не обязало, ничего не решало, но многого стоило и, в итоге, сыграло свою роль. То, что не убило его, того человека, который проснулся, сделало его сильнее, так что ни одной из тех параллельных прямых, тому чувству, состоящему из двух несовместимых компонентов, что он считал любовью, не поздоровилось. Совсем внезапно для себя тот, кто проснулся, наконец, осознал одиночество, конечность такой любви и несовместимость её со свободой. Да, он был свободен, то есть обрел то, к чему всегда стремился. Но также, как и безопасность мы покупаем ценой счастья, так и любовь мы покупаем ценой личностной свободы, потому что она - это черная орхидея, это миг, который нельзя отвергать, ведь только она заставляет нас жить дальше и очень маловероятно, что он, этот миг, когда-нибудь еще повторится, скорей всего, он привяжет нас к себе, превратит в своих рабов, то есть станет изначально противоположным своей сущность, суть которой - самопожертвование.
Те, кто не проснулся, так остались спящими, только уже навсегда. Хотя и это "навсегда", по идее, должно было когда-нибудь прекратиться.
Тот, который проснулся, теперь сидел в мягком кресле, время от времени нюхал кокаин и думал, что весь мир - это его личный блокнот, на страницах которого он решал свои собственные задачи, создавая себе различные проблемы. Этот мир для него перестал быть истинной реальностью, хотя он понимал, что всегда сможет выразить свою личную реальность в нем, если, конечно, захочет этого. Он также думал, что волен написать в этот свой блокнот правду и вымысел, чепуху, или ложь, или попросту вырвать страницу, от которой все равно потом останется неровный край рваной бумаги, постоянно напоминающий о себе, а потому есть ли смысл его вырывать? Он также четко осознавал, что все, написанное им в этот блокнот, может оказаться ошибкой, одной большой ошибкой, которая, правда, все равно ничего не решит и не изменит. Он понимал, что все то, о чем он сейчас думал, может оказаться неправдой и лишь еще одной иллюзией, сотворенной им самим.
Ему казалось, что он только теперь вступает в свою настоящую жизнь, в новую жизнь, точно также, как и предыдущая, обреченную на изначальную свою бесполезность, муки и страдание.
В коридоре пробили шесть вечера напольные часы, гигантский маятник которых двигался то вправо, то влево, безжалостно рассекая пространство в момент отсчитывания каждой прожитой человеком секунды. Где-то в отдалении разбилось стекло, что-то просыпалось на шаткий пол и угомонилось. Где-то закричал новорожденный ребенок, который только-только появился на этот свет и кричал, пытаясь донести людям то, что может знать тот, кто еще не побывал в этой реальности, перед тем как на несколько лет стать беспомощным и зависимым от других людей существом. А где-то совсем далеко зазвонили колокола, чьи беспристрастные звуковые колебания на мгновение сурово напоминали о минувшем и тут же милостиво даровали моменты забвения, которые, быть может, и есть моменты настоящего счастья, а может, просто являются еще одной жестокой иллюзией, навеянной ветром воспоминаний, серебристой пылью распространяющимся в сиреневой дымке этой сумрачной реальности, на которую то и дело кто-то смотрит с вершины небес и, словно опытный кукловод, движет теми незримыми нитями, которые заставляют нас поступать так или иначе, а потом переживать последствия того, что мы натворили. Никто этого не знает точно, потому что никогда нам не попасть так высоко, чтобы узнать это. Самолет - лишь одна из попыток. Возможно, нам стоит спросить об этом птиц, ведь они территориально находятся намного ближе к разгадке, чем мы. Но мы никогда не поймем того, что они нам ответят, потому что никогда нам не постичь того таинственного языка, на котором говорят они.
А с другой стороны, так ли уж оно нам нужно?

36.

За окном сгустились сумерки, и уже стоя в дверях, он спросил ее:
- Так я могу идти?
- Да. Хотя, подожди, постой.
- Что еще?
- Хотела сказать тебе кое-что на прощание.
- Ну?
- Что ну? - усмехнулась Марья Алексеевна, переведя взгляд с него на фотографию своих детей в серебряной рамке, - жизнь, это урок, который всем нам суждено заучивать наизусть до тех пор, пока не вызубрим его от корки до корки, ведь нам и только нам придется жить с последствиями своих решений. Так что если у тебя две ноги - беги, если одна нога - прыгай, если ног нет - летай, но не спи. Для спящего время бодрствования равносильно сну, а зачем тогда оно вообще надо? И главное, Владимир, помни, что как раз в этот момент кто-то парит над землей…

…to be not continued

Варшава - Гродно - Москва 2005.

Auteur Noir Connection